Пока она не очутилась рядом, Колин не был уверен, захочет ли она остаться с ним.

— Ты можешь уйти в свою комнату, — натянуто сказал он, поднимаясь на локте. — Если хочешь.

Это менее чем любезное предложение вызвало у нее сдержанную улыбку.

— Нет, у меня еще есть время. Я могу вернуться к себе в комнату перед самым рассветом. А сейчас всего половина четвертого.

Колин был поражен: неужели он так долго и так крепко спал? Последнее, что он запомнил, — это как он обнял ее за талию и как она послушно согнула колени, повторив своим телом все изгибы его тела. Он заправил ей за ухо прядь темных волос и тихо спросил:

— А ты вообще спала?

— Кажется, да, немножко спала. То просыпалась, то засыпала. — «Больше просыпалась», — подумала она, но оставила это при себе. — Я боялась разбудить вас. Правда… Мне не спалось, и поэтому я ушла на кресло.

Он знал, что такое бессонница, когда не можешь заснуть несколько часов подряд. До того как Мерседес стала приходить к нему в спальню, он вообще не представлял себе, что бессонница может дать передышку.

— Тебе что-нибудь принести? — спросил он, вспомнив ее поход в кухню. — Горячего молока? Мерседес покачала головой:

— Не надо. Мне хорошо.

Она бросила на него быстрый взгляд, явно что-то недоговаривая.

— В чем дело? — спросил Колин.

— Все в порядке, — сказала она. И снова он почувствовал ее сомнение. — Я хотела… Нет-нет, ничего.

Колин поднял брови и молча смотрел на нее в ожидании.

— В общем… вы тогда говорили… про какие-то обещания… о том, что их нужно выполнять.

Мерседес тут же заметила, как он изменился, сразу замкнулся, в глазах появилась настороженность. Морщинки в уголках глаз углубились, и там, где он прикасался к ней своим телом, она ощутила напряженность.

— Сами вы не захотели рассказать мне об этом, — сказала она.

— Для этого мне пришлось бы слишком много выпить.

Она разочарованно кивнула:

— Да, я так и подумала. Колин вздохнул:

— Эти обещания никак не касались тебя.

— Я знаю. Я верю вам. — Она снова посмотрела на него, в глазах была нерешительность. — Но я подумала, если это не касалось меня, то тогда кого же?

Колин перевернулся на спину. Неожиданно для него Мерседес тесно придвинулась к нему и положила голову ему на плечо. Она обняла его, и тонкая ткань ее ночной рубашки нежно прильнула к его обнаженной груди. Она вся излучала тепло и покой. В отличие от него она своим молчанием ничего не требовала.

— Сначала они пришли за малышом, — сказал он наконец.

Он понял, что полностью завладел ее вниманием. Тихим ровным голосом, лишенным каких-либо интонаций и чувств, он поведал Мерседес о Декере и Грее и о работном доме Каннингтонов. Было то, о чем он не стал рассказывать: бессмысленная жестокость старших мальчиков, извращения, которым он был свидетелем и жертвой которых не стал лишь по счастливой случайности, как он чуть не умер от голода, отдавая почти всю еду братьям. Он почувствовал, что Мерседес немного представляла себе условия в приютах, подобных тому, что содержали Каннингтоны. Она задавала ему вопросы, которые свидетельствовали, что она знает не меньше его, если не больше, о человеческих страданиях.

Колин закончил свой рассказ тем же ровным голосом, которым и начал. Будто он сообщил ей что-то, не имеющее никакого отношения к тому мальчику, которым он был, или к тому мужчине, которым стал.

— На самом деле обещание было дано не братьям, ведь они были слишком малы, чтобы понять. Я дал его самому себе. Я поклялся, что найду их и что мы снова будем вместе. — Его тихий смех был полон издевки над самим собой. — Я не понимал тогда, какую неразрешимую задачу поставил перед собой. Когда новая мать Грейдона сказала, что ей не очень нравится его имя, я совершенно не оценил этого заявления, но после десятилетних поисков должен был наконец признать, что его имя действительно переменили. Он может быть любым из окружающих меня людей и носить любое имя.

— А Декер?

— Я думаю, его усыновили французские миссионеры, но я так и не смог досконально проверить это. Я бывал в южных портах Тихого океана и наводил справки во французских миссиях. Я даже просматривал декларации и списки пассажиров кораблей, затонувших или пропавших без вести примерно в то время, как забрали Декера, но не нашел ничего, ни малейшей ниточки, за которую можно было бы зацепиться.

Мерседес было очень жаль его. Она молчала, потому что сказать было нечего. Никакими словами нельзя было выразить ее боль или залечить рану в его сердце.

Колин почувствовал на коже влагу, будто упала капля теплого дождя. За ней тут же последовала другая. После третьей он все понял.

— Мерседес!

Она не подняла головы и не откликнулась.

— Ты плачешь?

Он никогда не видел, чтобы она плакала. Даже когда ему казалось, что у нее есть на то причины, она всегда молча глотала и свое горе, и слезы. Ему приходилось видеть, как ее серые глаза блестели от боли или ярости, но она никогда и никому, если верить тем рассказам, которые он о ней слышал, не показывала своих слез.