Алонсо пригладил бородку, отчасти похожую на давно не стриженую «эспаньолку», скрестил руки на груди, высокий и подтянутый, как готическая статуя. Пантин, будто зеркаля жест кавалера, провел ту же манипуляцию с собственной бородой, которая удивительным и неизменным образом оставалась аккуратной, почти щегольской, как из-под ножа брадобрея. Елена краем глаза посмотрела на учителя и мимолетно удивилась — насколько разнятся и в то же время как внутренне схожи рыцарь и фехтмейстер. Даже вспомнилось, что это называется «алертность» — хороший тонус, физическая готовность к действиям.

Противники сошлись — стремительно, с уже знакомой Елене «насекомьей» быстротой, когда сознание буквально выключается из процесса, а контроль над телом берут изощренные и отточенные рефлексы. Со стороны два копейщика напоминали огромные швейные машинки, настолько быстро шли серии неглубоких, провоцирующих уколов. Молодой кавалер и старый грешник попробовали защиту друг друга и разошлись, опустив древки в обманчивой расслабленности.

— Почему копье? Для спешенного латника полэкс удобнее, — спросил Пантин у Алонсо, пренебрегая формулой вежливости. Впрочем, сделал он это с такой непринужденностью и простотой, что рыцарь, кажется, воспринял обращение как к равному совершенно естественно. А, может быть, Кехана относился к исчезающе малому числу людей, для которых сословные заборы и в самом деле ничего не значили.

— Воин должен уметь пользоваться любым оружием, — ответил рыцарь со сдержанной улыбкой в седых усах. — Кроме того, как длинный меч есть господин клинкового оружия, так и копье властвует над всем, что имеет древко. Зная основу легче овладеть частным.

Пантин склонил голову перед мудростью сказанного. Если вспомнить его давние слова насчет того, что Фигуэредо лучше было бы учить Елену владению шестом, то следовало признать, что фехтмейстер и рыцарь явно придерживались одних и тех же принципов.

На втором схождении копейщиков Елена поняла, что имел в виду Насильник. Его оппонент действовал быстро и ловко, но время от времени, наталкиваясь на хорошую защиту, пытался пробить ее не прямыми уколами, а характерным жестом удильщика, как бы прихлопывая сверху копье искупителя. Выглядело это грозно, казалось, что вот-вот последует сокрушительный укол в брешь защиты... но каждый раз Барнаку не хватало какой-то пяди, чтобы достать соперника.

— Не нужно путать бесполезный клевок с отводом противного оружия в сторону, чтобы дать простор собственной атаке,— все так же скучно и размеренно прокомментировал Насильник исход второго раунда. Пантин и Алонсо тем временем перекинулись парой быстрых, коротких фраз, при этом они косились на Елену. Женщина решила, что вряд ли это сулит ей пряники, подобралась в готовности принять вызов судьбы.

Еще одно схождение, Барнак стиснул челюсти, мощная грудь вздымалась под рубашкой, словно кузнечный мех. Рыцарь еще не устал, но уже вспотел и раскраснелся. Подтаявший снег на импровизированной арене стремительно превращался в жижу, хлюпая под ногами. Молодой кавалер явно разрывался между злостью и стремлением научиться, он то кидался в «бычью» атаку, то вспоминал о тактике и пытался выстроить некий «рисунок» поединка. Однако не преуспел ни в том, ни в другом. Не помогало даже то, что юноша был амбидекстром и с легкостью менял хват, не теряя ни в скорости, ни в силе.

— Надо чаще брать в руки древко, — прокомментировал Насильник завершение третьего и последнего схождения. — Закрепленный дурной навык можно исправить лишь многократным повторением. — Рекомендую хотя бы пару недель вообще не выпускать копье из рук. Как настоящий паломник для которого шест — лучший друг и спутник.

— И это поможет? — сумрачно вопросил Барнак. Голос у него был под стать внешности, грубоватый, но выразительный. Таким не читают сонеты дамам, а орут, что есть мочи, средь битвы.

— Однажды некий фрельс оказался в трудном положении, — вымолвил Насильник, уставившись в сумрачное небо. — Ему следовало выдать себя за купеческого сына, чтобы сопроводить в расставленную ловушку доверившихся негоциантов. И одна мудрая, но злая женщина сказала негодяю, что купить или подделать можно все, даже цеховую бумагу и гильдейские печати. Однако манеру держаться скопировать без изъяна нельзя, ее можно лишь выработать через привычку. Фрельс, невзирая на юные годы, уже отличался подлостью, однако был неглуп. Он тщательно обдумал советы женщины и употребил их с пользой. Молодой человек отложил в сторону оружие вплоть до кинжала. Он взял два набора одежды, приличествующей купцу, и носил их попеременно, даже спал в платье. Фрельс достал чернила, и перья, и бумагу, а еще счеты. Днями напролет этот пройдоха переписывал старую бухгалтерскую книгу, заучивая ее содержимое, и считал все подряд, от прожитых дней до шагов за день. Когда время вышло, фрельс начал свое дело. И всем было видно, что пальцы его испачканы въевшимися чернилами, руки привычны к перу и счетным костям. Взгляд выдавал того, кто в душе чувствует себя беспомощным перед человеком с оружием. Язык легко, без заминки выговаривал «сложный процент» и «обманный учет», а одежда облекает фигуру, как масло. Хитрец выглядел, как настоящий купец и оказался принят как свой. Понятна ли мораль этой истории?

С точки зрения Елены мини-притча была затянута, к тому же имела отношение больше к теме обмана и хитрости, нежели к воинскому искусству, но Барнак из Гигехаймов, очевидно, извлек из нее какой-то полезный смысл. Молодой воин, кажется, хотел задать еще вопрос относительно истории, но под тяжелым немигающим взглядом Насильника передумал. Алонсо же пробормотал в усы короткую фразу, чей перевод звучал бы примерно как «пути смертных неисповедимы».

Пока господа изволили заниматься высокими делами, слуги разжигали костер и ставили на козлы пару щитов, заменявших стол. Стульев не было, есть и в целом общаться предлагалось стоя. Богатые и пафосные кавалеры таскали за собой нехилые обозы с настоящей мебелью, но Гигехайм и Кехана довольствовались немногим, хотя, судя по всему, не бедствовали. Во всяком случае, одежда и кони казались более чем пристойными, да спутники не походили на тех, кого нанимают за еду.