О!.. Татевос Амиров!.. Два брата, он и Арсен (Амирян), на одном листке их высказывания запечатлены, устное, случайно услышанное Нариманом сразу после мартовской войны, и письменное - выписка из газеты:

Татевос: Да, я с отрядом сжег Исмаилийе, - произносит, смакуя иййе,дворец и гостиницу, войдя туда со стороны переулка у редакции газеты Каспий, и типографию сжег, где были набраны и не успели реализовать тысячи экземпляров Корана, и пламя их поглотило, превратив в пепел! Да, я мстил!..
– словно спорил с братом Арсеном, который додумался напечатать такое в Бакинском рабочем, и дата: 6 декабря 1917г., Татевос был в ярости. Но что поделаешь-брат! Слова Арсена были четко набраны: Политика армянских националистов привела уже [однажды] к гибели армянского народа в Турции! (не о том ли говорил Нариману и Тер-Габриэлян?).

И вдруг... надо же, чтоб в тяжелые дни мартовской бойни рядом с бедой радость. Нариман первый увидел - по глазам Гюльсум: они стали тревожно-глубокими, тайна печали в них и - какая-то умиротворенность. Припухлые веки... Обнял Гюльсум за плечи:

– А ты... ничего не чувствуешь?

– А что?
– встревожилась.

– Никаких у тебя... беспокойств?

– Думаешь...- и жар прилил к лицу, смутилась.

– Точно!
– Будет ребенок, наконец-то! три года как поженились - и ничего, а тут вдруг такая радость.

Непременно будет сын, почему-то решил Нариман. Наджафом его назовет, именем своего отца.

А тем временем ЗВЕЗДА СЧАСТЬЯ - из романтических штампов, к которым, увы, привержен и я, казалось бы, пора отвыкнуть, особенно теперь, когда столько пролито крови, и дорога подвела к краю пропасти.

Перенестись на короткое время в Гянджу, которая была переименована в Елисаветполь в честь августейшей супруги Александра I Елизаветы Алексеевны, она же Луиза - Мария - Августа, дочь маркграфа Баден-Дурлахского, а ныне возвратила древнее свое имя: скинули двуглавого орла с циркульного фронтона здания губернского правления (молодцовского!), и город заполонили тюркские силы (а в Баку вскоре разрушат, сбросив с ниши, бюст Цицианова, установленный на том месте, где его убили,- дальний предок Кардашбека и убил...).

Здесь, в Гяндже, и деятели мусульманских общественных организаций, одни покинули Баку после мартовской бойни в знак протеста, а то и бежали, спасаясь от преследований Бакинской коммуны, другие прибыли из Турции с турецкими воинскими частями Нури-паши, третьи явились из Тифлиса, где заседали в Закавказском сейме, составленном из членов разогнанного в Петрограде Учредительного собрания, куда и прибыть не успели, и сейм, раздираемый изнутри многоголосьем - и армянский баритон тут, и грузинский с хрипотцой бас, и тюркский... дискант?
– распался. А ещё тюрки, помимо тифлисских и бакинских, - впрочем, они и не покидали театра военных действий, размещены в казармах и призваны защитить только что наспех созданную, одни лишь декларации (опечатка: читай декорации). Азербайджанскую демократическую республику. И за здравие ее не терпится, выкрик рвется из груди, но боязнь сглаза, что ли?.. и за упокой не мешало б - не вслух, хоть и носится в воздухе запах тленья, но ведь жива (теплится еле душа).

Была идея, рожденная от безысходности, ибо в Баку, где Коммуна, путь заказан: именно в Гяндже, чье зарождение теряется в веках, следы ведут во времена греческие или римские, обосновать столицу республики (по аналогии с Российским правительством, перебравшимся недавно из Петрограда в старую Москву). Гянджа к тому же удачно расположена - в центре Азербайджана.

Но прежде переписать аккуратно, порвав черновик со стрелками и вклиниваниями в текст, крылышки слева-справа, карандашные пометки красными и синими, еще кружочки, вроде сердца, точнее - груши, чей черенок - это стрелка, привязывающая слово к ветке-абзацу.

Голос Гюльсум: Про чайник не забудь! Заварка! Упустил миг, и на керосинку из носика вытолкались чаинки, зашипев... А когда вернулся к листку: что же прежде?.. Ещё фразы в черновике - куда их?.. Дайте волю гневу и ненависти, которые накопились в сердцах за века угнетенья! В чьих сердцах? А это: В перерыве большевики учились стрелять (в скобках: на съезде).

... Жара в Баку. И ночь не приносит прохладу. Окна - настежь, дверь балконная на улицу - тоже, тихо, будто вымерло все. Обманчивое чувство, каждая ночь таит угрозу - на воскресенье объявлен митинг рабочих Черного и Белого городов, Завокзального района, может вылиться в бойню: голод, магазины пусты, дороги отрезаны, на заводах принимаются резолюции против большевиков, одна из них - на столе у Наримана (в папке лежит): Требуем немедленно переизбрать Бакинский Совет, Чрезвычайного комиссара Шаумяна, назначенного комиссаром Лениным.

Трижды ударили часы на башне, что напротив: судьба определила ему обосноваться на улице, где заседает Бакинский Совет. Он, комиссар Бакинской коммуны, дни и ночи, пока не слёг, проводит в огромном с высокими окнами зале: не успевают разобраться с одним делом, как грядёт другое, то отчетливо, что предстоит совершить, а то - растерянность.

... Отказали ноги. Такое с ним уже было однажды в Астрахани во время ссылки, тогда помог старый врач (жив ли теперь?) из шотландских миссионеров - снял боли за два дня, темно-коричневая жидкость, спирт, настоянный на каких-то крылышках бабочек.

Подумать нельзя о поездке. Да и как?! Нет единства в Бакинском Совнаркоме, собран по крохам, за каждого комиссара - столько же голосов за, сколько воздержались: большевики - каждый пятый, левые эсеры с сочувствующими, эсеры правые, меньшевики левые и правые, каждый десятый - из партии Дашнакцутюн, немало сочувствующих им армян из иных партий; беспартийные, люди неопределенных пристрастий, мусаватисты, мало их в Совете, главные силы - в Гяндже, недоверчиво косятся на Наримана, когда защищает интересы апшеронских тюрок.