Пришел навестить Шаумян, легок на помине, глянув на больного, понял, что дела плохи: спасать, пока возможно.

– Оставаться здесь нельзя! Надо в Астрахань,- улыбнулся,- к доктору Коннеру!

– А я никак не мог припомнить его фамилию!.. Как с хлебом (закуплено на Северном Кавказе около двухсот вагонов)?

– Находятся частью на рельсах, частью свезены на пристань. К сожалению, доставка к пароходам на рейд затруднительна, берег у пристани Шендриковской мелок, пароходы останавливаются верстах в пятнадцати, подводы с хлебными грузами съезжают с берега в воду, по воде продвигаются пять верст, затем хлеб с подвод сгружается на плашкоуты или плоты и на них подвозится к пароходам. Но такая погрузка на пароходы возможна в тихую погоду, которой Каспий, увы, не балует.

Сказать бы Гюльсум вождям и мужу своему: Хлеб? Разве кормите народ хлебом? Это смесь негодной муки с шелухой, саманом, песком!.. Как началось, так и пойдет теперь, это надолго. Дороговизна и спекуляция! Чуреки с ладонь - семь рублей штука! Хорошо, что массовое бегство с промыслов тюрок-мусульман приостановили: на них держится добыча.

И снова этот спор, Нариман помнит, как вскоре после мартовской войны комиссары собрались у Шаумяна, и с какой настойчивостью и раздражением тот повторял:

– Пользоваться услугами армянских частей было необходимо, победа настолько велика, что это мало омрачает действительность!

– Пиррова победа!
– бросил Нариман.

– Согласен, были допущены некоторые несправедливости по отношению к мирному населению.

– Несправедливости?! Поголовное истребление мусульман, вспарывание животов беременных женщин, чудовищные надругательства над девушками! Сожжение людей живьем в мечети! А потом? Зверства и мародерство карательных отрядов Татевоса Амирова (нет, это выше его сил, не выступит Арсен Амирян, кому поручена газета Бакинский рабочий, против старшего родного брата!

– Мы комиссию пошлем, - это Шаумян, чтоб успокоить Наримана.

– Докажите, признайтесь,- Нариман то к Шаумяну, то к Джапаридзе после приезда комиссии во главе с губернским комиссаром Азизбековым,- что все это случилось помимо и вопреки! что Советская власть оказалась в плену у мстительных офицеров! это надо сделать сейчас, немедленно, иначе Советской власти на Кавказе и в Баку мы выроем глубокую яму! могилу!.. Я видел слезы на глазах дорогого нам Мешадибека Азизбекова, вот он, сидит здесь, во время докладов о гнусности дашнакских отрядов в Шемахе и ее районах. Это страшно, когда мужчина плачет навзрыд!

И Фиолетов в поддержку Шаумяну:

– Да, во имя спасения русской революции, утверждения Советской власти в Закавказье мы должны были любыми средствами, всей своей мощью, да, да,- в сторону Наримана,- пусть и ценой некоторых напрасных жертв, ибо предусмотреть все нюансы национальных отношений и вражды невозможно. Терять Баку с его огромными нефтяными богатствами, питающими промышленность всей России!

– Ладно!..
– Шаумян, очевидно, уловил что-то бестактное в словах Фиолетова и прервал дальнейшие споры: - Потом договорим,- и пригласил всех к чаю: - Каждому, не обессудьте, по кусочку сахара.

Разошлись тогда за полночь.

Нариман шел к дому один. А пока шел, мрачные мысли о будущем слегка притупились. Поднялся вверх по Николаевской, вот и дом, где он живет после женитьбы, напротив здания Бакинского Совета и мужской гимназии, мраморные ступени, постучался, вернее, покрутил звонок, надпись на медной пластинке, прибитой на дверь.

Бывшие партизаны, питаемые - кто ж это говорил?
– лишь одной страстью: ненавистью к туркам, вакханалия озлобленных сил, одержимых жаждой мщения за прежние погромы, и нет им конца, вьется, запутываясь, цепочка. Вспомнил! Лядов, Мартын Николаевич! это он рассказывал, тогдашний председатель объединенных штабов Красной гвардии, на какую армию опиралась Коммуна: уповающие на помощь англичан недееспособные армяне-фронтовики... встретились с Лядовым на днях на Садовом кольце, приглашал Наримана в Коммунистическом университете, Свердловке, выступить, назначен туда ректором. Был рассеян, задумчив, недавно подвергся нападкам: дескать, секретные документы партии ходят по рукам среди студенчества, распространяются слухи, подрывающие авторитет властей, якобы недавно Троцкий пострадал за демократию, одна из слушательниц так и сказала товарищу Сталину: Довольно секретов! И, воодушевляясь, о его генсекстве, напомнив о перемещении.

– За пост генсека не держусь, но не люблю, когда без видимых причин в отставку просятся. У меня доводы всегда веские были, это известно всем, готов хоть завтра очистить место без шума, без дискуссии, открытой или скрытой, без требований и условий, но мне товарищи отказывали, причём трижды, обязав оставаться на своем посту (будут отставки еще: семижды!..). Крутой? Да, отпираться не стану. Груб? Да, когда требуют интересы дела. Честно признаюсь: готовлюсь к новой отставке, но боюсь, что снова откажут. Уверяю, что партия от моей отставки только выиграет. Но если просьбу не уважут, что ж: возьмусь за дело с удвоенной энергией, я не так воспитан, чтобы работать спустя рукава.

Так и стояли с Лядовым на Площади Восстания, вспоминая прошлое: Коммуну была обречена. И как это Нариман неожиданно их покинул (укор?), не велев никому из комиссаров провожать его?

К удивлению Наримана, с ним пришел проститься Мамед Эмин, очевидно, втайне от единомышленников, и то лишь, как показалось Нариману, не вполне по велению сердца, а с целью удостовериться: действительно ли причиной отъезда болезнь или разброд в рядах Коммуны?

Кардашбек сказал:

– У Наримана разрыв с Коммуной... Прозрение перед смертью.