Сказание сие сохранилось вплоть до татарского нашествия и дошло до темника Могольского Бедулая (Абдулая), узнавшего о богатом затерянном граде от толмача своего, изрыскавшего окрестности Бездны, пытавшего страшною мукой наместника монастыря, но не нашедшего ничего и в досаде сжегшего мирную Бездну, не оказавшую сопротивления”. Так пишет Долотов.

До наших дней не дошло никаких письменных доказательств его гипотезы. В 1812 году в доме Долотова, где квартировал эскадрон французских кирасир, возник пожар, уничтоживший бесценную библиотеку и большую часть обстановки, второй раз дом знаменитого ученого пострадал в 1917 году, когда его разграбили местные крестьяне, и, наконец, во время Отечественной войны в нем размещался штаб немецкой танковой дивизии, разбомбленный советской авиацией. От дома фактически не осталось ничего, кроме полуразрушенных стен, когда на территории бывшей дворянской усадьбы разместился штаб ракетной базы

Форт-Киж. Военные строители в сотрудничестве с учеными-реставраторами восстановили дворец Долотова по сохранившимся рисункам и чертежам и укомплектовали третьестепенными экспонатами столичных музеев, а также находками местных краеведов и школьников, в лучшем случае имеющими отдаленное отношение к эпохе Долотова, но не к его личности.

Вообще, несмотря на разносторонние способности, Долотов в свое время был известен лишь узкому кругу специалистов географии, его поэтические таланты подвергались сомнению, а по поводу его исторических изысканий Карамзин высказывался в одном из своих писем столь двусмысленно, словно речь идет не об ученом, а о ловком мистификаторе. Не исключено, что, тяготясь своей безвестностью,

Евграф Тимофеевич – этот предтеча Олега Константиновича – просто

ИЗОБРЕЛ историко-географическое обоснование мифа о Киже, привязав его к родному краю, благо расплывчатое состояние тогдашней исторической науки не позволяло ни подтвердить его гипотезу, ни основательно опровергнуть ее.

– И все-таки я верю, – произнес Глеб Филин, глядя в окно.

– Как он мог видеть представителей неведомой расы, если он слеп!

– Глафира усмехнулась правой половиной напудренного лица.

– Он мог их слышать! Он ведь говорил о диалекте! – горячо возразил Филин, который уже начал привыкать к идее Кижа и не хотел ее терять.

Машину подбросило так, что Глафира и Филин чуть не сломали шеи о потолок кабины; Глеб при этом прикусил щеку, а Глафира незаметно пукнула.

– А что, если он вовсе не слепой? – спокойно заметил Бедин, предвидевший скачок и успевший сгруппироваться.

– Как это? – просила Глафира с оттенком неприязни.

– Мне кажется, он кое-что иногда видит. Как Паниковский.

Глафира пожала плечами.

Надпись на дорожном щите гласила: “Свищовка – 200 м”.

////

Феликс притормозил возле двух плюгавых мужиков в военизированной спец-одежде, которые в сопровождении крючкохвостой коротконогой собаки шествовали к сельмагу. Ступая нетвердо, как по болоту, мужики поддерживали друг друга и шарахнулись от машины, как от черта, выскочившего на них из-под земли.

– Интересуюсь Иваном Свищовым, – напуская шороху, сказал Феликс поверх сробевших мужиков.

Тот, что покрепче, стянул с башки дырчатую бейсбольную кепку с надписью USA и поддернул расхлябанного товарища:

– Мы.

Феликс сдвинул брови.

– Что значит “мы”?

– Мы Свищовы Иваны. У нас в Свищовке все Свищовы и половина -

Иваны, – томно объяснил неустойчивый, обмахиваясь трубочкой газеты и обдавая Феликса густым смрадом чего-то неизъяснимого.

– Понятно. – Феликс хлопнул дверью и продолжил путь.

Свищовы тем временем отвлеклись от своей цели и заспорили, пылко жестикулируя, дергая друг друга за одежду и оглашая сельский воздух напрасными грубостями.

Вдруг дорога оборвалась. Прямо посередине ее зияла огромная красно-коричневая дырища правильной круглой формы наподобие воронки от авиабомбы, в которую, словно костяшки домино, сползли бетонные плиты дорожного покрытия. Яма смыкалась с глиняным карьером и служила оттоком для его мутно-коричневых вод, сошедших примерно на треть и обнаживших прибрежное дно. Перед самым провалом дорога была перегорожена сухим деревом, излизанным сбоку пламенем костерка, возле дерева валялись две пустые бутылки – пластмассовая из-под лимонада и стеклянная из-под водки – и стоял юный курносый милиционер в сапогах, кожаной куртке и кепи, без пистолета, но с переносной рацией. Хмурясь от избытка ответственности, он передвинул кепи с затылка на лоб, подошел к машине и по-столичному отдал честь.

– Младший сержант Свищов! Ваши документы!

При виде редакционных документов милиционер превратился из ходячего сооружения кепи, кожанки и сапог в того, кем и являлся на самом деле, – наивного, предупредительного малого, почти ребенка. Он улыбнулся и вернул головной убор на затылок.

– А я-то думал, вы из контрразведки!

Друзья переглянулись. За всю предыдущую жизнь их так часто не принимали за шпионов, как за сегодняшние несколько часов.

– Мы обозреватели газеты “Ведомости”. Нас интересует Иван Свищов, но не ты, а этот… – Бедин показал мальчику затрепанный “Край” с портретом счастливого грибника.

– Ванька Свинух? – Милиционер перевел глазенки с газеты на обозревателя и расцвел, словно услышал замечательную новость.
–

Свинуха шукаете?

Казалось, он может радоваться этому обстоятельству до бесконечности, да так бы, наверное, и произошло, если бы Феликс не окоротил его строгим прищуром.

– Есть такой или нет?

– Был, да весь вышел, – подтянулся милиционер. – Провалился под землю.

– В смысле? – Бедину это начинало не нравиться.

– Вместе с домом! – торжественно поднял палец милиционер и огляделся вокруг, хотя и так очевидно было, что здесь не было ни одного слушателя, кроме флегматичной козы, щиплющей траву на самом краю провала. – Только я обещал – никому.