Мне хочется наброситься на него, словно тряпичную куклу неистово трясти за плечи, чтобы добиться правды. Почему? Почему ему наплевать на сына? Он ведь его даже не знает! Как он может жить с этой мыслью? Мне хочется вытрясти из него правду. Правду, которая наверняка в очередной раз убьет меня. Но я должна знать. Потому что я не понимаю. Как он может смотреть на меня ТАК и в то же время совсем не думать о нашем ребенке?

Кажется, я даже делаю шаг вперед, чтобы впиться в него ногтями, но резко останавливаюсь, когда телефон в его кармане разрывается громкой трелью. Не спуская глаз с меня, Марат принимает звонок и выслушав слова собеседника, сухо командует:

— Отлично. Везите его сюда. Смотрите не спугните только.

— Они нашли Ковальского? — нетерпеливо спрашиваю как только он отключается.

— Да. Из страны он не выезжал, отсиживается у родственников. Мои люди выехали за ним, так что скоро он будет у нас.

Его многообещающий взгляд и сквозящий решительностью тон заставляют меня заранее начать сочувствовать Ковальскому. Что-то мне подсказывает, что этот мужчина хорошенько пожалеет о том, что решил испортить тормоза в моей машине.

— Ты голодная? — интересуется Марат. — Я могу заказать доставку.

— Да, можно, — устало киваю.

Несмотря на то, что завтракала я только кофе и это было много часов назад, аппетита нет, но умом я понимаю, что надо поесть. Может хоть тогда у меня появятся силы на адекватную реакцию на покушение. Почему-то мне всегда казалось, что когда люди узнают о том, что их пытались убить, они рыдают, истерят, заламывают руки вопрошая “за что?”. Но из-за эмоционального прессинга последних дней, я даже не могу до конца осознать этот факт. Интересно, есть какой-то лимит эмоций, который человек может исчерпать?

Еще пару недель назад я решала вполне тривиальные задачи: собрать хотя бы еще одну группу в зале, выбрать развлечения на выходные с Тимуром, сдать деньги на ремонт группы в саду… Сейчас же на меня навалилось столько всего, что кажется, и осознать все нереально. А самое главное, на меня навалилось прошлое.

— Мне нужно позвонить, — вдруг спохватываюсь. Представляю что подумает Саяра, когда на дачу заявятся люди Марата. — Предупредить своих об охране.

— Они постараются не попадаться на глаза. Ребята профессионалы, но предупредить, конечно, стоит. Можешь поговорить наверху, я провожу.

И несмотря на то, что мы оба в курсе, что дорогу в его спальню я бы не смогла забыть даже при большом желании, я послушно следую за ним к лестнице.

— И ты туда же, — улыбается Марат, когда Рамик начинает поскуливать у ступенек, а затем с легкостью подхватывает его на руки и несет наверх.

— И часто ты его так? — спрашиваю, заметив с каким комфортом пес устроился в руках Скалаева. Сколько он весит, интересно? И ведь ни одышки нет, даже дыхание не сбилось.

— Пока меня нет, он в основном внизу находится, а вечером уже транспортирую его в спальню. Поначалу ему это очень не нравилось, гордость, видимо, не позволяла на чужих руках разъезжать, сейчас норовит даже вне приступов проехаться с ветерком.

В коридоре третьего этажа Марат опускает Рамика на пол и гостеприимно распахивает двери, а я снова будто прохожу через портал в прошлое. Как так получилось, что за последние шесть лет моя жизнь изменилась просто кардинально, а здесь все осталось как прежде? Да, у него появилась квартира, держу пари и не одна, но неужели он не хотел ничего изменить в этой комнате? Тут же мысленно усмехаюсь своей излишней сентиментальности. Это я до сих пор ношу кулон с балериной в память о прошлом, Марат же наверняка не придает такого значения вещами и кровать, на которой мы зачали ребенка повидала после этого сотни других девиц, которые стерли любые воспоминания обо мне.

— Какая красивая! — провожу пальцами по огромному листу монстеры у кровати. На фоне черных стен ярко-зеленые листья смотрятся невероятно сочно и ярко. Раньше здесь было четыре огромных цветка, включая пальму и какой-то папоротник. Сейчас же добавилась и красивейшая лиана. — Откуда у тебя такая любовь к растительности, Марат?

Почему-то когда мы встречались, я боялась задавать вопросы. Он никогда не делился со мной личным, я видела что мои допросы ему неприятны и в какой-то момент просто перестала донимать его расспросами. Вот и сейчас, я мысленно готовлюсь к тому, что вместо ответа на этот простейший вопрос, он привычно пожмет плечами, но он отвечает:

— Мне почему-то кажется, что так в комнате больше кислорода, — улыбается он… смущенно? Нет, мне явно кажется на нервной почве. — Знаю, что это глупо, особенно если учесть, что здесь новейшая система вентиляции, да и окна я редко закрываю, но… привычка, наверное.

Я отрываю глаза от рваных листьев растения и смотрю на него. Нет, румянцем он, конечно, не зарделся, но выглядит настолько искренне и открыто, что мои внутренние барьеры начинают трещать по швам. Я бы многое отдала, чтобы он был таким когда мы встречались. Чтобы между нами не было тайн и недомолвок. Кто знает, возможно это помогло бы нам избежать многих проблем…