— Ты бы меня не впустила, — она переворачивается, становится на колени и встает.

— Это потому, что Кентона здесь нет, психованная. А теперь убирайся, пока я не вызвала полицию, — я подхожу к двери, открываю ее пошире, давая ей возможность уйти.

— Нет, я подожду Кентона.

— Ты, наверное, под кайфом, если думаешь, что я позволю тебе остаться здесь и ждать его. Вон отсюда! — я указываю на дверь как раз в тот момент, когда появляется свет фар.

Я смотрю на улицу и вижу, как Кентон подъезжает и паркуется. Он видит меня в дверях, и тогда я понимаю, что на мне только футболка и трусики — даже не длинная рубашка. Его глаза скользят от меня к женщине в доме, а затем сужаются.

— Кэсси, какого хрена? — рычит он на нее, входя в дом.

— Нам нужно поговорить, — кричит она, делая шаг к нему, но останавливается, когда его глаза сужаются еще больше.

— Ты открыла ей дверь? — спрашивает он, глядя на меня.

Я отрицательно качаю головой, делая шаг назад из-за выражения его лица.

Он поворачивает голову в ее сторону.

— Ты знаешь, который час? — спрашивает он.

— Да. Вернувшись домой, я обнаружила все свои вещи на крыльце.

— Ты пришла в мой дом и ворвалась внутрь, когда меня не было?

— Все мои вещи испорчены, — раздраженно хнычет она.

— Ты в порядке, детка? — спрашивает он, поворачивая голову в мою сторону и глядя мне прямо в глаза.

Жар кипит под моей кожей от нежности. Я хочу выцарапать ему глаза.

— Детка? Неужели? Ты называешь ее «деткой»? Ты никогда меня так не называл! — кричит Кэсси, глядя на меня.

— Я бы не слишком расстраивалась, дорогая, — мягко говорю я ей. — Я всего лишь стриптизерша и ни хрена не значу для Кентона., — я перевожу взгляд с нее на него, и, видя, как щелкает его челюсть, чувствую себя лучше. — А теперь, — говорю я радостно, — Если вы двое не против продолжить эту любовную ссору без меня, я пойду спать.

Я поворачиваюсь и иду вверх по лестнице, улыбаясь, когда слышу крик Кэсси:

— Стриптизерша?! Ты живешь с гребаной стриптизершей?

Я закрываю дверь спальни и забираюсь в постель. Несколько минут слушаю рокот голоса Кентона, а потом раздаются звуки закрывшейся двери и включившейся сигнализации. Затаив дыхание, я прислушиваюсь к топоту ног по лестнице. Не знаю, откуда мне это известно, но чувствую, что он стоит за дверью моей спальни. В зале на несколько мгновений воцаряется тишина, а затем он произносит мое имя. Я игнорирую его, натягивая одеяло на голову.

— Прости, — шепчет он.

Я слышу глухой стук, затем звук шагов, удаляющихся от двери, и закрываю глаза, выбрасывая Кентона из головы. Ни за что не куплюсь на это снова. Я провожу пальцем по татуировке за ухом, успокаиваясь.

Это единственная физическая вещь, которая связывает меня с моим сыном. Мне не разрешили фотографировать его или делать какие-либо другие напоминания о тех девяти месяцах, что я вынашивала его, или о тех нескольких часах, которые я провела с ним после его рождения. Не то чтобы я нуждалась в них — его образ врезан в моей памяти, он — часть моей души, которая была отнята у меня прежде, чем я стала достаточно сильной, чтобы бороться за себя или за него.

Когда мне было шестнадцать, я встретила парня. Его сестра обычно была моей соперницей в конкурсах, и он появлялся на соревнованиях и сидел в толпе, раздраженный необходимостью быть там. Он рычал на мать, говоря ей, как плохо то, что она делает с его сестрой. Он очаровал меня. Я хотела, чтобы кто-то вроде него сражался за меня или научил, как бороться за себя.

Вскоре после нашей первой встречи он наткнулся на меня в одном из моих любимых укрытий. Поначалу он держался грубо и отстраненно, признав во мне лишь очередную сопливую конкурсантку, но потом я сказала ему, что терпеть этого не могу. Объяснила, что у меня нет выбора и что произойдет, если я откажусь выступать.

После этого мы часто встречались. Я ему доверяла. Он говорил мне то, что я хотела слышать — мы могли бы быть вместе, у него была квартира, и он спас бы меня от той жизни, которой я жила. Для девушки, которая была сломлена и не знала ничего лучшего, он казался совершенством. Мне не потребовалось много времени, чтобы влюбиться и отдать ему часть себя, которая была единственной реальной вещью, которую я могла дать другому человеку. Я думала, что он тоже любит меня; думала, он готов сражаться за меня. Он использовал мою слабость, чтобы получить то, чего хотел.

В конце концов, мне преподали тяжелый урок. Он не только не заботился обо мне, но, когда я забеременела, отвернулся от меня, позволив моей матери отправить меня в дом для молодых девушек, где я родила сына, которого меня вынудили отдать.

Я прижимаю подушку к лицу и плачу, уткнувшись в мягкий материал, а в голове мелькают образы моего сына. Мне кажется, за эти несколько коротких часов я запомнила о нем все. Он был таким крошечным, весил всего шесть фунтов. Его маленькая голова была покрыта темными волосами, а глаза оказались серо-голубыми. Помню, я молилась, что однажды смогу увидеть их и узнать, какого они цвета.