Я краснею и делаю вдох, давая себе время убедиться, что правильно его поняла, прежде чем выйти из себя и дать ему по яйцам.

— Что ты подразумеваешь под «незнакомцами»? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Он изучает меня в течение секунды, как будто обдумывает свои следующие слова. Умный мужчина.

— Парни из стрип-клуба.

Очевидно, он не настолько умен. Я делаю еще один вдох, и мой желудок переворачивается.

— Не волнуйся. Я не беру работу на дом, — говорю я, выливая кофе в раковину, хотя чашка была почти полная. Спрыгиваю со стойки, ставлю чашку в посудомоечную машину, хватаю сумку и направляюсь к двери.

Я привыкла к тому, что меня осуждают, но по какой-то причине от его слов меня тошнит. Ненавижу, что он имеет такую власть надо мной.

И ненавижу себя за то, что хочу, чтобы он хоть на секунду попытался узнать меня.

Я сажусь в «Жук», обещая себе, что, как только вернусь, выясню стоимость машины, которую он мне купил, и отдам ему деньги.

Я быстро спрашиваю Сири, где найти магазин, где продается форма для медсестер, и как только получаю указания, делаю разворот перед домом и направляюсь в город. Для начала, потрачу-ка я больше пятисот долларов. Кто ж откажется от милой формы?

Закончив с этим, посещаю ближайший маникюрный салон и делаю маникюр и педикюр. Потом натыкаюсь на небольшой ресторанчик соул-фуд6, где подают ребрышки барбекю и домашние макароны с сыром. На десерт был персиковый коблер с ванильным мороженым. Теперь, когда я можно есть, не беспокоясь о фигуре, я планирую умять все, в чем раньше себе отказывала.

Когда подростком участвовала в конкурсах красоты, без них не проходило и недели. Мама была очень строга в отношении питания. Все было заранее рассчитано, и калорий я потребляла не больше, чем необходимо для выживания. Я даже не знала, каков сахар на вкус, пока мне не исполнилось шестнадцать. Потом, когда я переехала в Вегас, и работа требовала от меня определенного имиджа, я осталась верна старыми привычкам.

Но теперь? К черту все это! Я буду кушать — и все подряд. После обеда я не готова идти домой, поэтому иду в кино, покупаю билет и сижу в темном кинотеатре одна, наблюдая, как на молодую женщину нападает злой дух, кажется… примерно на половине фильма я засыпаю. Просыпаюсь от крика и понятия не имею, что происходит, поэтому встаю и ухожу.

Когда подъезжаю к дому, первое, что замечаю — это машину Кентона, припаркованную перед домом. Вот честно, не хочу видеть его снова, но нельзя же сидеть снаружи до скончания века. Я выхожу из машины, оставляя сумки с новой рабочей одеждой в багажнике. Ему не нужно знать, чем я буду заниматься на самом деле. Он решил делать предположения обо мне, так пусть и дальше думает, что хочет.

Я не собираюсь пытаться переубедить его. Да, он хорош собой, но я начинаю видеть в этом определенную закономерность. Он мудак и любит осуждать. Стало быть — осуждающий мудак.

Я вздыхаю, поднимаясь на крыльцо, и как только отпираю дверь и толкаю ее, запах готовящейся еды ударяет мне в нос. Несмотря на то, что ранее я поела, желудок урчит. Я игнорирую его и направляюсь к лестнице. У меня в сумке завалялся шоколадный батончик, он поможет мне продержаться до завтра.

— Ты вернулась, — слышу голос позади, когда нога уже касается первой ступеньки.

— Да, — Я смотрю на него через плечо. И зачем ему быть таким красивым?

— Я приготовил ужин.

— Молодец, — саркастически говорю я, поднимаясь еще на две ступеньки.

— Послушай, мне не следовало говорить то, что я сказал утром, — он вздыхает, и я задаюсь вопросом, извинялся ли он хоть когда-нибудь в своей жизни.

— Не стоило, — соглашаюсь я, делая еще несколько шагов.

— Ты можешь остановиться на секунду? — фыркает он, и я поворачиваюсь, приподнимая бровь. — Пойдем поедим и поговорим. Ты же здесь живешь. Я думаю, будет правильно, если мы хотя бы немного узнаем друг друга.

У меня на языке вертится слово «отвали», но, к сожалению, мои манеры давно укоренились. Я поворачиваюсь, спускаюсь по лестнице и следую за ним на кухню.

— Можешь достать пару тарелок? — просит он, подходя к духовке. Как только он открывает духовку, до меня доносится запах печеного цыпленка, и желудок снова начинает урчать. — Тебе действительно надо больше есть, — бормочет он.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и чувствую, как вспыхиваю гневом.

— Я ела, — говорю я, вытаскивая две тарелки и два набора столового серебра из ящика, ставлю их на стол с чуть большей силой, чем следовало.

— Я имею в виду, что-то помимо кроличьей еды. Тебе нужно набрать вес.

Я делаю вдох и медленно выдыхаю, считая в уме от одного до десяти.

— Так, — я поворачиваюсь к нему лицом — Я не знаю, что не так с фильтром, который должен очищать слова на пути от твоего мозга до рта, и, честно говоря, мне все равно, — я поворачиваюсь к нему лицом. — Но мне не нравится, что ты упрекаешь меня по поводу моей работы, свободного времени или привычек в еде. Я ценю твою помощь, но это не дает тебе права говорить мне гадости по собственной прихоти.