— Что мне нужно знать? Чем занимается твоя мама сейчас?

Как ты представишь меня ей?

— Живет она одна. Завела кур, огород и свинью по имени Борис.

— Борис? — я не сдерживаюсь и смеюсь. — Почему Борис?

— Спросишь у нее.

— Она не работает?

— Она свое отпахала, но… — Егор вздыхает и трет лоб как будто устало, — все равно собирает овощи, яйца и таскается с ними по ярмаркам. Хотя я все…

Он осекается, не продолжает. Я знаю, что Егор никогда не хвастался тем, что сделал.

— Ты ее всем обеспечил, — заканчиваю я за него, а он кивает. — Слушай, трудоголизм из человека так просто не вытравить. О чем я — ты сам весь в нее, — добавляю с улыбкой и снова кусаю бутерброд, скрывая смущение.

— Ну не в отца точно, — посмеивается он в ответ.

Егор в хорошем настроении — это меня радует. И немного пугает, если честно, я слишком привыкла к вражде и перепалкам.

— Вы переехали? Где она сейчас живет?

— Нам еще час ехать. Да, года три назад, когда дела пошли в гору.

— А она… — я запинаюсь, хотя очень хотела произнести это легко и непринужденно, — будет не против? Что в доме останется незнакомая девушка? И у меня же с собой совсем ничего нет.

Я сама удивляюсь, как быстро и незаметно мы миновали стадию торга и отрицания. Хотя, наверное, после секса и прилюдного позора на передаче можно и послушать мужчину.

— Ты не незнакомая девушка, — произносит Егор в самой привычной манере, но меня пробирает прямо насквозь. — А все, что понадобится, я привезу.

Он говорит это, мажет по мне взглядом и вдруг замирает. Смотрит в одну точку, а я не сразу понимаю, что смотрит он на мои губы. Даже когда Егор тянет ко мне ладонь, я не возражаю, потому что будто бы не верю, что тот так просто — средь бела дня и прилюдно — меня коснется. А он касается. Аккуратно вытирает уголок губ — видимо, соус? Я не знаю, не могу проверить. Пока Егор медленными, почти незаметными движениями пальцев гладит мою скулу, мой мозг в нокауте.

Он гладит щеку три, пять секунд, а затем резко одергивает руку, и меня скручивает.

— Не нужно обращаться со мной, будто я хрустальная. Не сломалась тогда и сейчас не сломаюсь, — отвечаю я холодным, как мой остывший кофе, голосом и смачно впиваюсь зубами в хот-дог.

Егор был бы не Егор, если отреагировал иначе — он усмехается и молча пьет свой американо. И попробуй догадайся, что у него на уме. Я тут каждую минуту жду, что он спросит о чем-то смущающем и неуместном, но нет — он уплетает бутерброд за обе щеки и просто пялится на меня.

Вот же!

Когда мы, сытые и вроде бы даже довольные, уезжаем с заправки с пакетом шоколадных пончиков, на которые случайным образом перед выходом упал мой взгляд, я засекаю время, чтобы примерно понимать, сколько еще пути предстоит. Егор набирает скорость, включает музыку, я смотрю в окно, напеваю под нос хиты, которые из-за работы на радио знаю почти наизусть, и даже пару раз ловлю Стального за подглядыванием.

Увлекшись, я не замечаю времени, поэтому, когда машина сворачивает на проселочную дорогу, я против воли напрягаюсь резко и всем существом. Егор точно видит, но никак не комментирует, а мне вдруг становится страшно, так страшно, ужас! Я боюсь, очень боюсь встретиться с прошлым. С каким-то осуждением, может быть, которого и так в жизни хватает, а еще больше с безразличием — кто я вообще этой женщине, чтобы она меня помнила, а?

Кто я, в конце концов, Егору?

Он бросает машину перед воротами и выходит открыть их. Мы оказываемся во дворе, и вот только сейчас я, пожалуй, понимаю, что зря согласилась на эту жуткую авантюру.

Меня откровенно трясет, когда я открываю дверь и вылезаю из «мерседеса». Я хочу забраться обратно. Я уже хочу наплевать на гордость и просить, умолять Егора отвезти меня домой. Я так переживаю, что совсем не вижу, как ко мне на всей скорости несется огромный пушистый… да он и правда медведь!

Боже!

Боинг, тот самый пес Егора, встает на задние лапы и, опершись на меня, легко заваливает на землю. На короткий миг, всего мгновение я пугаюсь, что начнет лаять или вгрызется мне прямиком в шею, защищая территорию, но вместо этого он… облизывает меня!

— Привет, мальчик! — Я пытаюсь отбиться от его языка и чешу за ушами необъятную морду. — Ты меня помнишь? Как же ты вырос!

Не переставая наглаживать пса, я громко и с протяжным свистом выдыхаю этот странный день. Меня наконец по-настоящему отпускает. Здесь и сейчас, лежа на гравии под огромной тушей шерсти и доброты, я наконец ловлю себя на чувстве, что мне и правда очень хорошо.

— А как бы он тебя забыл? — слышу я над головой и, запрокинув свою назад, встречаю задумчивые и горящие синим глаза.