Я все понимаю. Я верю. Знаю, что я Егору не пара, но как же неприятно слышать подобное от его матери, которая была со мной так вежлива.

Все обман. И мне удалось ненадолго обмануться иллюзией, я позволила этому случиться. Поверила в возможность. Дала себе надежду.

— Не подумай, что ты мне не нравишься, ты замечательная девушка.

— Но?

— Но я помню, как ему было сложно с тобой.

— В каком смысле?

А вот сейчас злость начинает струиться по венам, все внутри восстает. Я готова поспорить, потому что знаю, точно знаю, как упорно боролась, билась за Егора, как умирала. А она говорит, это ему было тяжело?

— Егор всегда ограждал тебя от проблем. Он делал все, чтобы тебя это не коснулось.

— Что именно? — Мой голос становится похож на рык, и я даже не пытаюсь сдержаться. — Вы думаете, я не в курсе того, что произошло?

С моих губ срывается злая усмешка, на которую не реагируют.

— Я это знаю.

— Что. Именно? — не повышая тон, я говорю все разъяреннее.

— Что его били. Часто. Из-за тебя.

— Из-за меня?

Вся спесь разом слетает. Нет, я видела синяки и ссадины у Егора, но он всегда отмахивался, а я списывала это на очередные уличные разборки, в которые он влезал из-за друзей. И злилась! Боже, как я на него злилась!

— На нем живого места не было иногда. Я не успевала латать его. А в больницу он ездить отказывался — знаешь же, каким упертым бывает.

Знаю. Киваю. Жду продолжения, и мне его дают.

— Ему часто угрожали — твои друзья, подруги, родители.

— Ро… что? Родители? — недоумеваю я.

— Да, к нам приезжал твой отец и довольно прямо и подробно разъяснил, что Егору стоит держаться от тебя подальше. А когда Егор не послушался, мы чуть было не лишились дома — того, старого. Егору пришлось работать вдвое, а то и втрое больше, потому что меня не без посторонней помощи, — она явно намекает на моего отца, — уволили с работы.

Я не могу поверить в услышанное. И в то, что эта женщина так спокойно об этом говорит.

Что за бред?

— Егор влез в долги, — продолжает ужасать меня дальше и больше, — чтобы жить с тобой в съемной квартире, чтобы поступить в училище. Он боролся за тебя, пока его не сломали мной, — она замолкает, чтобы выдать следом контрольный: — Ему не оставили другого выхода. Ему пришлось отказаться от тебя. А теперь…

Его мама замолкает на полуслове и отворачивается обратно к плите, потому что хлопает дверь, и через секунду на кухню входит Егор. Он оглядывает нас обеих, хмурится, потому что мы слишком неправдоподобно изображаем, что у нас все хорошо, но молчит.

Мы молчим все втроем. До самого ужина.

Когда Инна Григорьевна — наконец я улучаю момент спросить Егора, как зовут его маму — накрывает на стол, а товарищ командир приносит целый таз готового мяса, все возвращается на круги своя: атмосфера, краски, диалоги. Стальные шутят между собой, и я не могу сдержать смех — хохочу искренне и до колик в животе. Только это ничего не меняет.

С новыми знаниями я смотрю теперь на все события прошлого несколько иначе. Я наблюдаю за Егором исподтишка и схожу с ума от сумбура в голове. Я ведь всегда винила его во всем, во всех бедах. Любила — до дрожи, до беспамятства, до потери пульса, но винила — так же неистово. Только сейчас я осознаю, что никогда не думала, даже не пыталась задуматься о том, что у истории могла быть и другая сторона медали.

Время пролетает незаметно, а последние слова Егора — мимо меня. Слишком глубоко задумавшись, я не сразу понимаю, что он начинает собираться. И что это меня так сильно пугает.

Тот факт, что он уйдет.

Быстро забросив грязную посуду в раковину, я под недовольное бормотание Инны Григорьевны, которая выпроваживает меня, несусь наверх. В два шага преодолев лестницу, я влетаю в спальню Егора.

— Ты уезжаешь. — Это не вопрос, не утверждение. Скорее, крик души.

Егор стоит перед раскрытым шкафом с голым торсом и с самым невозмутимым видом оборачивается ко мне.

— Да, есть дела в городе. По работе, — добавляет он, но меня его ответ ничуть не удовлетворяет.

— В субботу?

Ну конечно у него могут быть дела в субботу! О чем ты вообще? Дура.

— Да, завтра в семь утра нужно быть в аэропорту на заседании комиссии. Если ехать отсюда, то придется вставать ночью — я не вывезу, — поясняет он, хотя не должен. Он ведь действительно совершенно точно ничего мне не должен! — Я приеду, как только освобожусь. Подумай, может, нужно к тебе домой заехать, вещи какие-то взять. Я бы хотел, чтобы ты оставалась здесь как можно дольше.

Я уже было открываю рот, чтобы возмутиться в ответ, чтобы выдать сто-пятьсот возражений, но мой порыв как-то быстро гаснет. В голове на перемотке еще раз проносятся слова его матери, глаза находят синеву его глаз, и в груди тотчас расплывается тепло.

— Я подумаю, — спокойно отвечаю ему, но уже через миг спокойствия во мне не остается.

Его забота дурманит. Его красота сводит с ума. Его запах возбуждает. А его отъезд, пусть и необходимый, пусть и ненадолго, разбивает мне сердце. Я слишком остро сегодня чувствую — здесь, погрузившись в прошлое, отдавшись на волю чувств.