— А почему вдруг это вас так обеспокоило? — он сунул руки в карманы джинсов и пожал плечами.

— А почему не должно? — вскинулась она. — Это так выглядит, будто вы мне одолжение делаете. Будто я с-сама за себя постоять не могу.

Андрей нахмурил брови. Как-то подозрительно остро она реагировала на всю эту ситуацию. Проблема-то и яйца выеденного не стоила.

— О, ещё как можете, — усмехнулся он, припоминая их ссору в кабинете на корпоративе. — И всё-таки чем вас всё это, Евгения Станиславовна, так заедает? Что, брезгуете от меня помощь получить?

Она так и полоснула по его лицу своим серым взглядом:

— Я вас о помощи разве просила?

И вот опять наружу выползал уже хорошо знакомый ощетинившийся зверёныш. Да какой же козёл в ней этого зверёныша взрастил?

— А я не обязан вашего разрешения спрашивать.

— И почему вы всё решаете за меня? — она сердито стукнула ложкой по столешнице, но испугала этим скорее себя. Вздрогнула и отложила подальше несчастную ложку.

Андрей вынул руки из карманов, скрестил их на груди и процедил:

— Может, потому что я ваш начальник?

Она и не подумала отводить взгляд. Просто поразительно, как она краснела и терялась от любого проявления внимания в свой адрес и какой бесстрашной становилась, едва дело доходило до ситуаций, где, как казалось Мироновой, она должна была включать самозащиту.

— И поэтому считаете, что я в вашей зоне контроля даже сейчас?

Андрей медленно выпустил воздух через ноздри, пытаясь отговорить себя от продолжения бессмысленного спора.

Без толку.

— Не просто в зоне контроля, Миронова. Вы и в зоне моей ответственности тоже. Вы на моей территории. Припоминаете? Что до переговоров, я не планировал вдаваться в подробности и тратить своё и чужое время на объяснения, мол, у моей подчинённой второй корпоратив подряд проблемы с руками.

Он не успел прикусить язык, просто не успел. И теперь приходилось считаться с последствиями сказанного.

Вся краска в одно мгновение схлынула с её лица. Наверное, будь на ней сегодня её пушистый свитер, ворсинки на нём и те встали бы дыбом, как у рассерженной кошки.

— Скажите честно, — дрожащим от плохо сдерживаемой ярости голосом отозвалась она, — вы нарочно оставили меня в фирме, чтобы припоминать мне этот проклятый копроратив всякий раз, когда вам кажется, что я достойна порицания? Всякий раз, когда я позволяю себе вам перечить? Когда я с вами не согласна?

— Скорее чтобы вы помнили, что ваша позиция не единственно верная. И что вы тоже небезгрешны.

— Думаете, я сама этого не знаю?

— Думаю, вы периодически позволяете себе судить остальных и их поступки исключительно с собственной колокольни. А оттуда не всё и не всегда видно.

— Мы очень по-разному видим всю эту ситуацию, Андрей Владимирович.

— Не исключено. Но это совершенно не значит, что ваш взгляд на вещи стопроцентно соответствует действительности!

Он и не заметил, как этот жаркий диалог заставил их встретиться на полпути, в проходе между кухней и гостиной. Они как два дуэлянта, выбравшие для поединка шпаги, неминуемо сошлись на середине, попросту не в силах устоять на месте — их споры и ссоры на обоих действовали одинаково.

— Считаете, я самодурствую?

— Считаю, вы по какой-то только вам известной причине никому не позволяете вам помогать.

На её лицо вернулась краска. Неужели попал туда, куда метил?

— Неправда.

— Да неужели? Почему в течение этого года вы не подали жалобу?

— Жалобу? — на её вновь порозовевшем лице читалось искреннее удивление. — Жалобу на что?

— На непрофессиональное поведение ваших коллег. Вам их по фамилиям перечислить?

Сейчас воспоминание о рассказах Никиты в переговорной жгло его калёным железом, раздувая и без того бушевавшую внутри злость.

— Почему вы никому ни словом не обмолвились о том, что вас преследуют?

Она так и вспыхнула, скопировала его жест, скрестив руки на груди. Чёртова футболка таки сползла с её плеча, обнажив бретельку чёрного бюстгальтера.

— А вам до этого какое дело?

— Какое дело? — прорычал он, склонившись к её лицу. — Это вообще-то происходит под моей крышей. В моей компании!

Чего он ожидал? Что она отступит? Испугается? Да чёрта с два! Миронова только выше вздёрнула свой острый подбородок, чтобы не терять зрительный контакт, и проговорила очень раздельно, словно общалась со скудоумным: