Делать нечего. Поднимаю девочку на руки, ее трясет. Дурочка. Зачем же ты так? Кому что доказать хотела? На меня обиделась? Так съездила бы мне по роже, ты же можешь, но зачем себе вредить? Глупая. И я дурак.

Несу ее в спальню, которая как мне показалось, должна принадлежать ей. Укладываю в кровать, Есения в руках крепко держит детский рисунок. Две птицы в облаках. Интересно, что это? Забираю, кладу рисунок на тумбочку. Обследую ее одежду. Сырая! Вспоминаю про себя все известные маты, начинаю раздевать девчонку.

Да, не о таком я мечтал, но вот спускаю по ее ножкам ту самую клетчатую юбочку, которая снесла мне мозг, наблюдаю простые белые трусики. Не могу удержаться, прижимаюсь губами к ее животику, веду ниже, вдыхаю запах. В голове выстреливает только одно слово: моя!

Нет, не моя, обрываю свои больные мысли, продолжаю раздевать девочку. Стягиваю с нее кофту и майку. Под ними остается только прозрачный лифчик, который практически не скрывает молодую грудь. Сглатываю и напоминаю себе, что Яся не в порядке, нуждается в помощи. Укрываю Есению одеялом, она кутается в него плотнее.

— Мама, это ты? — шепчет она.

— Нет, маленькая, это не мама.

— Саша? — произносит она, даже не открывая глаз. И таким слабым голосом, полным надежды.

Меня рвет на куски. Я вскакиваю от накативших чувств, отхожу на пару шагов. А Есения всхлипывает и продолжает:

— Не бросай меня, Саша, пожалуйста.

Выхожу из комнаты, стараясь не анализировать. Но навязчивые мысли не отпускают. Девочка не в себе. Маму зовёт, это понятно, но почему меня? Почему не отца, тетку или еще кого? Неужели я для нее успел стать близким? Эх, Яся, моя ж ты девочка-загадка, что мне с тобой делать?

На кухне нахожу аптечку, радует, что здесь есть жаропонижающее и термометр. Завариваю чай, собираю лекарства и поднимаюсь в спальню. Дрожит девчонка еще сильнее, от градусника отмахивается. Ну и ладно. Первым делом приподнимаю ее, пытаюсь уговорить выпить лекарство. Слабо открывает глаза, узнает меня.

— Саша?

— Да, это я. Пей. Все хорошо.

— Уйди! Не буду! — ну вот. То «Не бросай меня», то «Уйди».

— Надо, пожалуйста. Я прошу, — шепчу, нежно поглаживая ее щечку.

— Нет. Иди к Алле.

— Пойду, как только выпьешь! — реагирует тяжелым взглядом. Включилась в реал, это уже хорошо.

— Нет. Вали, а мне и одной хорошо.

— Я вижу! Это у тебя от злости температура под сорок сиганула? — психую я.

— От радости, — язвит. Тоже неплохо.

— Отлично. Давай пей. Иначе скорую сейчас придется вызывать, приедет бригада целая, в больничку тебя утащат. Оно тебе надо?

Забирает у меня кружку, руки дрожат, помогаю ей запить таблетку. После заползает под одеяло, прячется.

Откидываю одеяло с ее лица.

— Термометр возьми, используй по назначению. Мне нужно знать в цифрах, насколько все плохо.

— Все хорошо. Скоро сдохну, всем легче станет.

— Кому?

— Всем. Тебе, отцу.

— Сомневаюсь. Давай ты сегодня будешь послушной девочкой?

— Нет, послушной я никогда не была. А сегодня особенно — упрямо поджимает губы.

— Я вижу. И отчего всем такая немилость?

— Жизнь — дерьмо! Ты не знал? — закрывает устало глаза.

— Я знал, а ты нет. Поверь, настоящее дерьмо ты еще не видела.

— Ах да, я же избалованная принцесса.

— Да. Но…

— Но у принцесс тоже болит! Не знал? Душа в том числе! — выдает вдруг она, чем ставит меня в тупик.

— Почему?

— Что почему?

— Почему болит? Ты из-за того, что произошло в квартире, сорвалась? Зря. Не стоило оно того.

— Ты прав, не стоило. Мне казалось, что…, - смотрит так, как будто ищет во мне что-то. — Хотя нет, забей! — отмахивается в итоге, а я сижу с ощущением, что упускаю важное. Что-то между ею и мной. И если я нащупаю эту тайную точку, все изменится между нами. Но этот момент я упустил. Есения же выхватывает у меня градусник, засовывает подмышку, отворачивается. А я еще несколько минут нахожусь в замешательстве.

Когда проходит достаточно времени, трогаю ее за плечо, забираю градусник. Тридцать девять и пять. Охренеть. Вызывать скорую или подождать? Решаю дать подействовать таблетке еще минут пятнадцать, если не поможет, буду бить тревогу.

Дрожь усиливается, вижу, плохо совсем девочке. А еще… Душа у нее болит. Она ведь так сказала? А как душу лечат? От нее таблетки нет. Остается только лаской лечить. И любить… Я ведь ее… Нет. Нельзя такие слова страшные даже в голове произносить.

Но как не произносить, если они наружу рвутся?