— И что теперь? Почка-то моя при мне?

— Еще бы! Я лично выдернул скальпель из трясущихся рук Зарубина за секунду «До». Так что ты остался целым и невредимым. Только очень загашенным. Так что теперь скорее приходи в себя, дел нам предстоит еще много! Все «герои», конечно, в камерах, но теперь нужно постараться, чтобы они оттуда не вышли. Хотя улик мы нашли предостаточно. Документы доктор не успел все уничтожить. В сейфе нашлось и досье на всех левых больных, и планы, так сказать, на будущее. Короче, мы раскрыли сеть особо опасных преступников!

— Мы? — изгибаю бровь.

— Мы! Тебе должность предложили. В ФСБ. Пойдешь ко мне в отдел?

— Я подумаю, — как-то это совсем неожиданно.

— Подумай, подумай! Зазнобе твоей радостную новость сам скажешь или как?

— Сам! Только отойду немного, — мне нужно подумать, как сделать это с наименьшими эмоциональными потерями с обеих сторон.

— Время у тебя есть. Мальчика сейчас выводят из искусственной комы. Это делается постепенно, в течение нескольких дней.

Отойти от наркоза не получается быстро. Состояние, как после крутого бодуна. После неудачной попытки подняться, лежу бревном.

Заходит ко мне тетя Женя.

— Привет, боец! — улыбается она.

— Здрасьте.

— Ага, здрасьте! Забор покрасьте! Тот, который надо доделать!

— Я бы с радостью. Вот встану, доделаю!

— Ладно. Бог с ним с этим забором! Есении когда признаваться пойдем?

— Скоро. Даня там как?

— Лучше, — вздыхает тетка. — Сегодня к вечеру обещали к нему пустить. Врачи новые все, ОМОН, полиция. Что происходит то?

— Уже хорошо все. Ясе что про мальчика сказали?

— Да ничего толком не сказали. Только то, что диагноз был ошибочный.

— Она успокоилась немного?

— Немного. Совсем. А я и не знаю, что говорить, что не говорить?

— Я сам скажу все.

— Ну как знаешь. Упырина где?

— Сашка? Там, где ему и место. В камере.

— Не жалко брата?

— Нет! Он не брат мне. Мы давно уже разошлись, но теперь он для меня вообще перестал человеком быть. Человек творить такое не способен.

— Согласна. А вот знаешь, — замирает на мне ее пытливый взгляд. — Я сейчас смотрю на тебя и … узнаю. Много я думала за эти дни. Дурак ты, Леша!

— Знаю! — отворачиваюсь со вздохом.

— Знаешь! — опускает глаза. — Ты с Ясей теперь аккуратнее. Ей надо в себя прийти.

— Я постараюсь.

К вечеру выбираюсь из палаты. Еду домой, чтобы немного привести себя в порядок. Голова все еще чумная, но это уже не критично. Замираю у окна. Она там! Я вижу ее, мою Синичку. Все такая же грустная, снова плачет. Как же хочется сорваться к ней прямо сейчас. А почему бы не сделать именно так?

Потому что! Я ее успокоить хочу, а не снова довести. А если пойду к ней… Мне страшно. Она же не простит. А я хочу еще немного вот так с ней… Близко, но далеко… Пусть у нас будет эта ночь. А завтра мы вскроем раны, а получится ли их залечить, я не знаю…

Но перед этим я хочу Сашке в глаза посмотреть. Мне это нужно.

Набираю майора.

— Серега, устрой мне свидание с братом.

— Не положено, — рубит он.

— Да ладно! Сделай так, чтобы было положено! — настаиваю.

— Нагло!

— Конечно. Ты же хочешь меня в свой отдел?

С Сашкой разберусь завтра. А потом назначу свидание и Синичке. Возможно, оно разрушит до основания все, что между нами было, и то, чего так и не случилось. Но сегодня я хочу еще немного поиграть…

Сегодня я одна в своей квартире. Тетя Женя уехала домой, из больницы меня настоятельно проводили. И вот я стою над своим любимым окном. Кажется, я схожу с ума…

За последние дни многое случилось, справиться с этим получится не скоро. Я вообще мало что понимаю. Важно одно — мой мальчик здоров. С ним все будет хорошо. Остальное меркнет по сравнению с этой новостью. Мне нужно ее впитать, чтобы перестать чувствовать животный ужас от мысли, что мой малыш в опасности, и я никак не могу его защитить. Потому что опасность эта поселилась в его голове, и чтобы помочь, от меня требовали согласиться на какую-то зверскую операцию. И что еще более ужасное, я не могла видеть сына, чувствовать, просто обнять. Это был такой ледяной кошмар, что все остальные события почти стерлись из памяти.

Но я помню Сашу в ту ночь в больнице. Он был странным. Я начинаю задумываться, что мой муж страдает раздвоением личности. Потому что за день до этого, когда он рассказывал, что я должна подписать, ни один мускул на его лице не дрогнул. Похоже, факт, что его сын на грани смерти, не тревожил. Волновали его, как всегда, деньги, наследство, бумажки.

А ночью… откуда взялось то неожиданное сопереживание, я не знаю. Но мне на секунду стало легче. Потом, когда опять осталась одна, внутри тянуть стало еще сильнее. Потому что катастрофически не хватало сильного плеча, поддержки от мужа, слов, что все будет хорошо. Когда же я их услышала, почувствовала, а через пару минут опять потеряла, стало еще тяжелее.