Я хмурюсь, мы же не в другой город собираемся, а просто прокатиться. 

И вот мы выходим за дверь, подъезжает лифт. И пока кабина везёт нас, я смотрю на него. 

Тонкие очки в золотистой оправе, в ушах поблескивают сережки-гвоздики, его улыбка белоснежна, как и его джемпер, и я улыбаюсь в ответ. 

– Я не знал, что ты сегодня возвращаешься, Анюта, - говорит Марк мимоходом, когда мы после темноты подъезда оказываемся под палящим июльским солнцем. 

Слушаю его голос, скупой на эмоции, словно даже их он взвешивает и отмеряет, как свое рабочее время планирует, он сам весь ходячий тайм-менеджмент, снаружи и изнутри. 

Но вместо того, чтобы закатить скандал, напомнить, что виделись мы последний раз год назад, когда он по делам свалил из России я говорю:

– Я тоже не знала. 

– Обоюдный приятный сюрприз, - Марк открывает дверь белой Ауди без верха.

Потерянно сажусь в кресло, как же я его машину не заметила во дворе. 

Он садится рядом. Сдает назад, рулит по расплавленному на жаре асфальту и смотрит на меня. 

– Почему мама нам счастливого пути пожелала?
– нервно поправляю волосы. В уме со скоростью света прокручиваю варианты, куда он меня везет и представляю, что это...не знаю. В Турцию, в бухту "Долину Бабочек". На маяк в Шотландию. В заброшенный город в Мачу-Пикчу. На водопад в Бразилию. 

Я кажется разум теряю в его присутствии до сих пор. 

Идиотка.

– Это не нам, мне счастливого пути, - поправляет Марк. Выруливает на проспект, не отрывая взгляда от дороги поясняет.
– Ты же знаешь, второе образование я получаю в институте твоей мамы. Германская культура, - озвучивает он мне и без того известные факты его биографии. Молчит. И я понимаю уже, что весь этот бред про романтичные места планеты, что в моих мыслях крутился - сейчас на голову мне обрушивается, убивает меня.
– Так вот, - продолжает Марк.
– Меня пригласили в Мюнхен. 

Он берет футляр с черными очками, убирает туда свои золотистые, и даже теперь, когда его взгляд скрыт, непроницаем, он все равно смотрит на дорогу. 

– Надолго?
– сама не слышу своего голоса, такой тихий он.

– Пока не знаю, - Марк запрокидывает голову, подставляет лицо ветру.
– Неизвестно ещё, как наше сотрудничество пойдет, но если все получится...

– Высади меня, - сбрасываю ремень безопасности. 

– Аня.

– Ты сам как думаешь, это нормально?
– не сдерживаюсь, поворачиваюсь к нему, сдергиваю с его лица черные очки.
– Год назад меня выпустили из этого дурацкого пансиона, и год я тебя жду!

– Тон сбавь, - он бросает быстрый взгляд на меня.

– Да пошел ты. 

– Аня, - он хватает меня за руку, когда я тянусь к ручке.
– Ты выйти хочешь? На ходу? Ты сама как думаешь, это нормально?
– передразнивает он и больно сжимает мою ладонь, отрезвить пытаясь.
– Что за капризы? Это работа. Почему я, вообще, отчитываться перед тобой должен? 

– Потому, что твоя мама все уши мне прожужжала Аня, Анечка, вот встанет Марк на ноги, и такая семья у вас будет, ой-ой-ой, ни у кого не будет такой, - выдираю руку и смеюсь, - А Марк-то у нас не на ногах, да? В инвалидном кресле катается, океаны рассекает, чего ждать, когда ты как Бог по воде ходить начнёшь? Всё, отвали и выпусти меня. 

– Ты дура, Аня, - цедит он сквозь зубы. И разворачивает машину, так резко, на все правила наплевав, что снаружи гудки сливаются в хор, а я заваливаюсь на него.

Сажусь ровно. Отворачиваюсь. Дорога к дому размыта, дома и деревья, даже солнце пустое, блеклое, как лимон, из которого выжали сок. 

Вытираю щеку. 

Конечно, это я дура. У нас с ним нет отношений, есть лишь дружба мам и отцы, что на пару трудятся на благо государства, для которых Министерство обороны стало домом, а семья превратилась в работу. 

А раз ничего у нас нет, зачем я это все выслушиваю, зачем его жду? 

– Я же не отказываюсь, - говорит Марк. Заезжает во двор.
– Просто будь мудрее, Аня. В конечном счёте, человек любит свои желания, а не желаемое. 

Громко хмыкаю и распахиваю дверь. 

Он меня немецкими цитатами решил загрузить, серьезно? Тогда ему действительно нечего делать в России, пусть валит в Мюнхен и работает, работает, работает. 

– Тот, кто не имеет две трети своего времени для себя, тот - раб, - выплевываю ответную цитату его обожаемого Ницше и от души хлопаю дверью.
– Так что это ты будь мудрее, Марк. 

Мамы дома уже нет, заскочила на обед, чтобы выпить кофе со своим самым лучшим студентом, с сыном своей самой лучшей подруги, сказать, какая гордость ее берет за то, что того пригласили в Германию. 

К черту.

Не разуваясь несусь по квартире в свою комнату, сдираю на ходу платье. Сейчас ледяной водой смою с себя эту липкую жару, бессмысленную встречу, накрашусь так ярко, так ярко, самый ядерный макияж на свете, за который меня в пансионе заставили бы умыться хозяйственным мылом и у станка стоять всю ночь до посинения.