— Глеб, — она смеется. — Это все, что ты запомнил и заметил?

— Нет, не все, — смотрю на нее в упор, больше не улыбаюсь. Сам не знаю, зачем так провоцирую.

— А что еще? — Мила смотрит мне в глаза и не моргает.

— Твой восторг в глазах. Больше всего мне понравился он.

— Перед Новым годом я всегда покупаю билеты именно на Щелкунчик, — уходит она от темы.

— Почему?

— Потому что это сказка о любви, о дружбе, о зле, что всегда будет побеждено, и о том, что истинная красота — она внутри, — опускает глаза. — Она будто напоминает, что чудо есть, а в Новый год мы все в него верим. Да, Глеб Навицкий?

Мы доходим до моей машины. Мила ни слова не сказала, в каком состоянии я оставил свою малышку. Просто молча села на пассажирское сиденье и устало прикрыла глаза.

— Милка? — спрашиваю я осторожно.

— Да? — она все-таки открывает глаза и в отражении я вижу темную Милу, она будто флиртует со мной, снова.

— Ты хочешь домой?

— Светлая Мила хотела бы принять ванну и лечь спать, включив в наушниках Чайковского.

— А темная Мила…

— А темная Мила хочет бургер. Как тогда. — Смотрит с такой теплотой. Коснись рукой, и эта теплота перельется в тебя как сообщающиеся сосуды.

— Есть идея получше.

— Боже, только не гонки, — она закатывает глаза, но понимаю, что если бы и повез, она только поддержала бы меня. Это просто игра, теперь я это вижу.

— Нет, Мила, не на гонки. Пристегнись.

Глеб

Мили сидит рядом. На губах загадочная улыбка, огни города отражаются в ее глазах. Ножкой отбивает ритм песни, что звучит по радио. Какая-то новогодняя и веселая. Частенько поглядываю на нее такую. Сейчас Мила чувствует себя более свободной.

— И куда мы едем? — не выдержала Мила.

— Увидишь. Нетерпеливая, — хитро ей улыбаюсь.

— Ой, Глеб, — широко открывает глаза и хватает меня за руку, что ненадолго потерял управление, чуть не выехал на встречку, — надо маме позвонить. Она же будет переживать. Мы вечером всегда созваниваемся.

— Мила, вот ты как скажешь какую-нибудь х*йню, так потом хоть убейся, — смеюсь.

— А что я такого сказала?

— Ничего. Смотри, до первого пункта мы уже доехали.

Я ничего лучше не придумал, чем отвезти ее за бургером. Она хотела — я исполнил. Ну разве не идеально?

Стоим в очереди, она в это вечернее время длинная. Стою, теперь моя очередь нервно отбивать ритм правой ногой в нетерпении. Мила спокойна, изучает, что же можно заказать. Глаза бегают по строчкам, а губы забавно шевелятся — она читает.

Мы вообще с ней забавно смотримся. Оба в вечерних нарядах, выбираем, какой из бургеров заказать. И мне нравится то, что сейчас происходит.

С несколькими крафтовыми пакетами садимся обратно. Довольные.

— И..все? — с какой-то грустью в голосе спросила Мила.

— Нет. Пристегнись. Нас ждет пункт номер два.

Мы едем по вечерней Москве. Потоки машин делят все пространство на равные геометрические фигуры. Весь город вообще сплошная геометрия: прямоугольные дома, такие же прямоугольные тротуары, трапецевидные крыши.

Мы подъехали к старому дому в самом центре. Высокая сталинская постройка. Многие выстроятся в очередь, чтобы поймать возможность купить замызганную однушку в этом доме.

— Мы где? И что это за дом?

— Здесь раньше жила моя бабушка. Вон видишь красивый балкон на предпоследнем этаже? — я показываю рукой, — вон там она и жила.

— А сейчас? Она…

— Да, умерла несколько лет назад. Я тогда был в очередной раз в Англии. Мне сообщили, когда я уже вернулся домой. Спустя несколько месяцев. Даже не успел попрощаться, — тема до сих пор болезненная для меня. Вообще все, что касается моей семьи вызывает противоречивые чувства: я не хочу ни с кем делиться, что творится внутри, но и скрывать и таить все в себе уже невыносимо.

— У тебя с ней были хорошие отношения? — Мила никак не дает знать, что она жалеет меня. Меньше всего я нуждаюсь в жалости.

— Да. Думаю, можно сказать и так. Я с ней не так часто общался, потому что меня всю мою жизнь куда-то отправляли, в какие-то ненужные пансионы, интернаты. А бабушка… Она единственная, кто мог меня просто обнять при встрече. Как-то она подарила мне модель гоночной машины. Тойота Супра. Любимая моя игрушка была.

— А что с ней стало?

— Ее сломали. С тех пор я не могу найти ее, чтобы заново собрать.

— А я вот не помню ни дедушек, ни бабушек. Меня окружали только родители, а потом еще и гувернантка. Я даже не ходила в школу. Помню Зойка, это моя подружка, очень долго этому удивлялась.