— Уходите, в лес, — прохрипел капитан. — Я прикрою.

— Этого валим? — спокойно уточнил старшина, указав дулом на Андропова. Несмотря на идущий вокруг бой, спецназовец оставался невозмутимым.

Я молча направил «ТТ» в голову председателя КГБ и замер, ожидая команды.

Побледневший Андропов закатил глаза, и обмяк, расплывшись на асфальте бесчувственной тушкой.

Подожди, — Сергей Иванович насторожился, к чему-то прислушиваясь. К шуму выстрелов, прибавился еле различимый гул вертолетных винтов, нарастающий с каждой секундой.

— Вертушки, — облегченно выдохнул капитан. — Пусть поживёт ещё.

Над нами с рокотом пронесся «МИ-24Д». Затрещалкрупнокалиберный пулемет. Впереди, одновременно с гулким взрывом, взметнулась яркое пламя. В зеленый «РАФ», пуская дымный след, влетела ракета ПТУРа. Бронированный микроавтобус с оглушающим грохотом разлетелся на куски, разбрасывая в сторону железные осколки и кусочки стекла. Парочка сотрудников группы «А», не успевших отпрыгнуть в низину за обочиной, подкинуло взрывом.

— Сложить оружие и лечь на живот, руки за голову, — прогремело сверху. — В противном случае, все напавшие на колонну, будут уничтожены.

Оставшиеся в живых бойцы «А», побросав автоматы, плюхались животами на грязный асфальт, заложив руки за головы. Я медленно поднялся. Андропов по-прежнему был без сознания, но бдительный старшина уже, на всякий случай, контролировал распростертое тело председателя КГБ, направив на предателя «калашников».

Капитан что-то кричал мне на ухо, но я ничего не слышал, осматривая поле боя. Спереди чадила черным дымом подбитая из РПГ боевая машина десанта, из люка свесилось расстрелянное тело танкиста. Догорали, выбрасывая последние сполохи пламени, «волги» и «шишига». Несколько убитых бойцов лежали на трассе в лужах крови. Среди них виднелась парочка тел наших спецназовцев в белых маскхалатах. С правой стороны, вдалеке дымилось развороченное снарядом дерево, за которым ещё недавно прятался снайпер, начавший стрельбу.

— Леша, с тобой всё в порядке? — прорвался в сознание голос капитана, трясущего меня за плечо.

— Да, — автоматически ответил я. — Просто небольшая контузия. Оглох немного.

— Он, похоже, кони двинул, — сообщил, как всегда невозмутимый старшина, пнув неподвижную тушку Андропова.

Я нагнулся, поднял белую ухоженную руку. Нащупал пальцем жилку пульса. Она неровно, с перебоями, но билась.

Моё лицо медленно расплылось в торжествующей улыбке, больше похожей на злобный оскал:

— Жив гнида, — сообщил озабоченно нахмурившемуся капитану и бесстрастному спецназовцу. — Не удалось убрать, хотя стрельба именно с этой целью и затевалась. Сорвалось. И мы, слава богу, его не пристрелили. Пусть дает показания. Я подскажу, что спрашивать. Суд над этим ублюдком и сворой его единомышленников будет очень интересным.

Через минуту возле меня оказался взъерошенный, с растрепанной шевелюрой Иван Дмитриевич. Свою шапку-ушанку он успел где-то потерять, а аккуратно причесанные седые волосы разлохматились, и кое-где вздыбились. И теперь старик пятерней зачесывал их обратно.

После поимки Андропова капитан усадил Березина в грузовик «Беркута» вместе с бойцами, доверительно попросив ветерана как опытного сотрудника присмотреть за бойцами и пленными. Польщенный старик, чуть помялся, увидел мой еле заметный кивок и согласился.

Когда началась стрельба, дед, слышавший переговоры по рации, и уловивший к чему идёт дело, был уже вооружен трофейным «ТТ», взятым у одного из бойцов. Он выпрыгнул из машины, перекатился под укрытие заднего колеса и оттуда вел огонь.

Как только бой закончился, старик сразу поднялся и двинулся к «УАЗу». Увидел меня и облегченно выдохнул:

— Слава тебе, Господи.

Ещё бы чуть-чуть и истово перекрестился. У него даже пальцы в троеперстие сложились, и ладонь инстинктивно к груди дернулась. Вовремя опомнился и смущенно улыбнулся, опустив руку.

— Не знал, что вы, Иван Дмитриевич, верующий, — улыбнулся я, подходящему Березину.

— Повоюешь с моё, тоже верующим станешь, — проворчал старик. — У меня батюшка с матушкой верующими были, церковь на выходные и праздники исправно посещали. И я, когда совсем мальцом был, с ними ходил. Отец Амвросий, царствие ему небесное, меня грамоте и счёту учил, Библию читал и толковал. Приглянулся ему наверно, чем-то. Другие детишки бегают по деревне, палками машут, в лапту и городки играют, босыми пятками сверкают, а я к знаниям с малолетства тянулся, учиться хотел. Вот и уделял он мне внимание. Очень душевным человеком был наш сельский священник. В отличие от многих попов толстопузых, всех по именам знал, здоровался, никогда не отказывал выслушать, а страждущим помогал, чем мог. Сам здесь вырос и сюда же вернулся после семинарии. Так что, я с рождения с богом в душе рос. А после революции другие ветры подули. Я из села уехал, на рабфак поступил, комсомольцем стал. А в сорок втором, когда своих бойцов, убитых диверсантами, хоронил, сам не заметил, как перекрестился и царствия небесного убиенным пожелал.

— И как же это у вас в душе укладывается, коммунизм и религиозность? — улыбнулся я. Похоже, старик разговорился от волнения. Переживал за меня сильно, не будучи рядом, вот и пробило его на рассказы о своем прошлом.

— А никак, — отмахнулся Иван Дмитриевич. — В церковь я не хожу, свечки не ставлю. Считаю, что, если у человека в душе зло, никакие молитвы ему не помогут. Просто стараюсь жить по совести. А такое бытие очень много общего с библейскими заповедями и православием имеет. Вот только не со всем я согласен. Терпение дело хорошее, но не всегда. В иных ситуациях, оно в рабство и жизненные трагедии превращается. И «не убий» заповедь тоже так себе. Иных тварей не только можно, но и нужно жизни лишать, чтобы меньше зла окружающим несли. А бог… Он в душе должен быть. Лучший храм для верующего — это сердце. А попы, церкви это уже дело вторичное. По большому счёту человеку для общения с богом посредники не нужны. Только тот, кто духом колеблется, или нуждается в утешении, идёт к пастырям. Такое моё мнение. Если подытожить, я не особо религиозен. Но к верующим отношусь нормально. Для меня главное, чтобы человек был стоящий, а что у него на груди, крестик под рубахой спрятан, или комсомольский значок на лацкане пиджака, не интересует. Но иногда, как говорил мой фронтовой товарищ Гриша Туманов, вот вроде и знаешь, что бога нет, а где-то в глубине души хочется верить в высшую справедливость. Что где-то там высоко в небесах сидит Всевышний и всем подонкам по заслугам воздает. Даже если в этом мире им удалось избежать наказания, то там наверняка черти голой задницей на сковороду посадят. С этой верой жить намного легче.