— Тебя искали, — нарушила молчание Аня. — Даже к нам в класс приходили.

— Знаю, — я чуть улыбнулся уголками губ. — Рассказали уже. Сейчас уже искать не будут. Все проблемы в прошлом.

— Точно? — девушка недоверчиво прищурилась, с подозрением изучая моё лицо. Получилось у неё это так забавно, что я невольно ухмыльнулся, с трудом сдерживаясь, чтобы не хохотнуть.

— Точно. Сама увидишь.

— И ты больше никуда не пропадешь?

— Постараюсь, — вздохнул я. — Это не от меня зависит. Но вообще-то не должен.

— Хорошо, — Аня внутренним женским чутьем поняла, что развивать тему не следует, и взяла мишку на руки. — А это что?

— А это мой подарок. Михал Потапыч, можно просто Миша. Будет рядом, охранять, веселить и напоминать обо мне.

— Мягкий и пушистый, — после долгого осмотра вынесла вердикт она. — Мордочка у него забавная, плутовская, настроение поднимает. Сам выбирал?

— Конечно, — подтвердил я. — А кто же ещё. Понравился?

— Ага, — улыбнулась девушка. — Как такая прелесть может не понравиться?

— Я старался. В магазине он последний остался. Буквально из-под рук выхватил, чтобы тебе привезти.

— Спасибо, — вздохнула Николаенко.

— Правда, перед этим пришлось поломать голову, какой подарок презентовать, — признался я. — Но теперь, после посещения твоей комнаты я понял, что тебе дарить.

— И, что же? — полюбопытствовала больная.

— Если судить по твоей библиотеке, хорошую книгу.

— Угадал, читать я люблю, — призналась девушка. — Каждая книга — свой яркий мир, с неповторимыми героями. «Три мушкетера» — Франции семнадцатого века, с противостоянием кардинала и монарха, интригами, заговорами и шпионскими играми. А Евгения Онегина я вообще обожаю. Каждая строфа — шедевр, любая глава — произведение поэтического искусства. И перед глазами живая картинка из жизни аристократии восемнадцатого века. А характеры какие, за каждым персонажем чувствуется реальный человек со своими пылкими эмоциями, понятиями о чести и жизни.

Я полюбовался раскрасневшейся девушкой и с выражением продекламировал:

— Как рано мог он лицемерить,

Таить надежду, ревновать,

Разуверять, заставить верить,

Казаться мрачным, изнывать,

Являться гордым и послушным,

Внимательным иль равнодушным!

— Как томно был он молчалив, — подхватила Аня:

— Как пламенно красноречив,

В сердечных письмах как небрежен!

Одним дыша, одно любя,

Как он умел забыть себя!

Как взор его был быстр и нежен,

Стыдлив и дерзок, а порой

Блистал послушною слезой!

— Ого, ты, оказывается, Онегина наизусть знаешь, — удивился я.

— Я Пушкина очень люблю, — покраснев, призналась зеленоглазка. — Я же тебе говорила.

— Ладно, ты о себе расскажи, — попросил я. — Давно болеешь?

— Со вчерашнего дня, — вздохнула девушка. — После школы температура появилась. У нас последним уроком была физкультура. Наверно, после неё на мороз выскочила распаренной и вот, заболела. Утром врач приходил, поставил диагноз — тонзиллит, проще говоря, ангина.

— А какая сейчас температура? — я наклонился к девушке, осторожно кончиками пальцев сбросил невесомую пушинку со щеки. Аня инстинктивно провела ладошкой, повторяя моё движение. Я взял в руку тонкие изящные пальчики, на секунду ободряюще сжал, нежно отвел в сторону, отодвинул растрепанную челку и опустил ладонь на влажный девичий лоб. Аня замерла, несмело посмотрела на меня. В зеленых глазищах подруги мелькнули смущение и неуверенность. Николаенко поспешно отвела взгляд, но потерявший яркость багрянец на мраморной белоснежной коже заалел с новой силой, выдавая девушку.

«Черт, как-то неловко вышло, она же ещё ребенок, школьница», — неожиданно смутился я. — «Надо срочно переводить тему».

— Лоб горячий, но терпимо. Раз в пот бросает, значит, температура понижается, — бодро заявил я.

Аня помолчала, тихо подтвердила:

— Немного спала. Утром была тридцать восемь и три, сейчас тридцать семь и семь. Завтра должно быть лучше. Наверно, во вторник-среду в школу уже пойду.

Моего взгляда она упорно избегала, смотря куда-то в сторону.

— Понятно. Эти дурочки пэтэушные тебя не беспокоили? — участливо поинтересовался я.

— Нет, — девушка мотнула головой, черные локоны взметнулись волной и бессильно опали на плечи, окутав шею пышным шелковистым облаком. — После того случая на пустыре, когда ты их разогнал, исчезли. Не видела их и не слышала.

— Замечательно, — повеселел я. — Одной проблемой меньше.

— Ты в понедельник пойдешь в школу?

— Куда я денусь? Придется.

— А чего таким похоронным голосом? — у Ани проскользнули знакомые язвительные нотки. — Считаешь, знания тебе не нужны? Или ты слишком велик и умен, чтобы учиться?