На доске было написано:

Катя долго стояла на тротуаре, смотрела на фасад дома, на высокие окна и забыла, зачем она здесь. Мимо сновали прохожие, обходили девушку, кто-то даже нечаянно задел ее локтем. С криком пробежали дети, парень в картузе проехал на велосипеде, резко свернул и сердито окрысился:

— Раз-зява! Стоит как столб!

«Как же так? — думала Катя. — Вон куда забрался Пушкин. На лошадях, от самого Петербурга, надо же. Это он ездил, когда задумал писать про Пугачева. В школе нам говорили. Нынче писателям легко на поездах да на самолетах, а попробовали бы в то время, не одна тысяча верст, потрясись на телеге!»

Варвара Прокофьевна вытерла губы концом платка, легонько толкнула Катю в бок.

— Чо стала? Пошли, чего уж.

— Куда?

— А в Марьину квартиру.

Она взяла Катю за руку и повела к необычному старому дому. Ступая по выщербленным каменным ступенькам, они поднялись на крыльцо и скрылись за колоннами.

Странное чувство овладело Катей: она успокоилась и с легкой душой переступила порог дома, под кровом которого много-много лет назад нашел приют сам Пушкин!

Прошло две недели, она обвыкла, приспособилась к обстановке, легко сошлась с людьми. В той части дома, где жила Мария Ивановна, было три комнаты, одна просторная, другая поменьше, а третья совсем маленькая. В других комнатах через сени помещались еще несколько семей. Верхний этаж тоже был заселенный, и, когда по утрам жильцы уходили на работу, а ребятишки торопились в школу, двери в парадной хлопали беспрерывно, и казалось, что с крыльца сходит не один десяток обитателей. Появление Кати никого не удивило, люди не расспрашивали, кто она и зачем здесь поселилась, просто приняли все, как есть, при встрече здоровались с девушкой, по-соседски кивали и улыбались.

У Марии Ивановны и правда было тихо, спокойно. Докторша жила со своей старенькой матерью. Муж помер давно, будучи еще молодым. В страшные январские морозы простудился на сквозняке в депо, схватил двустороннее воспаление легких и не смог совладать с тяжкой болезнью. Мария Ивановна осталась вдовой, не выходила замуж и, как ей ни было трудно, работала, воспитывала сына. И вот ему уже более двадцати лет, он служит в армии второй год. Мать Марии Ивановны семидесятипятилетняя Александра Нестеровна, старая акушерка, теперь давно на пенсии, женщина крепкая, жизнестойкая, высокого роста, тонкая, сухая, с аскетическим лицом, зорким веселым взглядом. Бывшие черные волосы ее поседели, брови совсем слиняли, их почти и не видно, а глаза не потухли, так и зыркают по сторонам, ничего не пропускают. До сих пор она запросто шьет и вяжет платки, а в свободное время читает книги и даже газетами интересуется.

Поселили Катю в самой большой комнате: живи, не стесняйся. Сама же Мария Ивановна перешла в комнату сына, а бабушка как была, так и осталась в своей «светелке», как она выражалась по-старинному.

— На первое время устроим тебя на работу, — сказала Мария Ивановна Кате. — Месяца два побегаешь, не заметно будет. Возьмем в больницу санитаркой, тяжестей носить не придется, около меня помощницей станешь, воду согреешь, инструмент прокипятишь, салфетки примешь от кастелянши, пыль со шкафов сметешь.

Так началась Катина жизнь в удивительном старинном доме.

По вечерам все трое пили чай в большой комнате. Стол стоял посредине, под круглым голубым абажуром, на потертой расписной клеенке пузатый фарфоровый чайник, накрытый полотенцем, баранки, сахар и закуски — оставшиеся после обеда пельмени или беляши. Впрочем, пельмени, как правило, делали по праздникам, а в будние дни доедали остатки, но так как в здешних краях любили готовить обильно, остатков после воскресного обеда хватало на всю неделю.

Кате было хорошо с этими людьми, но все же она тайно тосковала, и смутное беспокойство все время мучило ее. Она часто хмурилась, то и дело поглядывала на себя в зеркало, поглаживала руками живот, щупала талию. Это не ускользало от зоркого взгляда Александры Нестеровны. Старуха деликатно делала вид, что ничего особого не замечает, старалась отвлечь и подбодрить девушку. Но такую игру старая женщина не могла выдержать долго, привыкшая к прямодушию и откровенности, она то тихо рассмеется добрым смешком, то запросто скажет:

— Чо брови-то нахмурала? Будешь все время суровиться, так и дитя сердитое родится. Ты поулыбчивей живи да песни веселые пой. Вон у тебя какое лицо приятное, не всякой царице такое дается. Одно слово — красавица. Тебе, поди, не один мужик в любви объяснялся? У кого хошь голова закружится. Ой, девка! Многих с ума свела?

— Один у меня был, да и от того только горе. Всю голову дурью забила. Хитрые они, мужики.

— Любила его?

— Не знаю.

— Значит, не любила, коль не знаешь. Любовь, она, как оспа, на всю жизнь печать кладет. А если нет печати, значит, не было оспы.

— Легко вам рассуждать. Вы небось давно забыли, что она такая за штука — любовь. Вон сколько вам лет!

Катя шутливо посмотрела на Александру Нестеровну и засмеялась.

— Не обижайтесь, я так, сдуру болтнула. А ежели вправду, так в самом же деле. Разве можно помнить про любовь всю жизнь? Честно скажите, вспомните, про себя…

Александра Нестеровна добродушно смотрела на Катю, покачивая седой головой, улыбалась.

— Какая я была в молодые годы, в другой раз расскажу, если захочу. А теперь только вот что знай, дочка милая. Никогда я не была такой, как ты, трусихой и ничего не боялась. Твоя беда, это — тьфу! Подумаешь, какое горе! Я бывала в таких переплетах, что тебе и не снилось. Да ты и не гляди на меня, не равняйся, своей жизнью живи и воюй, не давайся в обиду ни богу, ни дьяволу.