Иногда, и это чаще всего бывало вблизи от больших фабрик, хлебопекарен, трамвайных парков, рынков, Килиан и Франчиска, промокшие до костей, попадали в пивные, которые были не больше описанного только что кафе, но многолюднее, полные шума и плотного табачного дыма. Они тихо пробирались внутрь и присаживались к столику, занимаемому обычно целой семьей или большой группой рабочих, которые пили красное разливное вино. Килиан и Франчиска превращались как бы в детей, начинали заговорщически шептаться и беспричинно хохотать, довольные тем, что затерялись в массе людей среди шума и непроглядного дыма. Килиану и Франчиске обычно казалось, что они попали в набитый битком железнодорожный вагон. И вот удача: они нашли два свободных местечка. Теперь они могут доброжелательно посматривать вокруг себя на чужих, незнакомых людей, с легкой улыбкой слушать их. Через некоторое время они сами начинают разговаривать, рассказывать, спрашивать и смеяться, став уже частью этой толпы.

Несколько раз Килиан и Франчиска заходили в ресторан, расположенный в парке, но все там выглядело так бесцветно и скучно, что они быстро убегали на свой островок, напоминавший им тот счастливый вечер, когда мимо них пролетали лебеди и вместе с порывами ветра через неподвижное темное зеркало вод доносилась музыка.

Франчиска жила в национализированном доме и занимала одну комнату в квартире, принадлежавшей бывшему хозяину этого дома, высокому старику Алеку Лелеску, которого и встретил Килиан, когда впервые пришел к Франчиске. Старик был вдовцом. Вторая его жена умерла от рака, и у самого старика на левом ухе была раковая опухоль. Жил он вместе с тремя детьми: двумя сыновьями и дочерью.

Алеку Лелеску был из разбогатевших крестьян. Родился он где-то возле Арджеша. Сначала он брал в аренду землю и разводил овец, присматривать за которыми нанимал пастухов. Потом он построил в селе ветряную мельницу, удвоившую и утроившую его капитал, и стал скупать и продавать хлеб, крупный рогатый скот, установив связи с дельцами из Бухареста, особенно с одним парализованным ростовщиком по имени Теодор Теодореску и с евреем Леоном Шмиловичем, агентом и доверенным лицом одного крупного экспортера скота. Не прошло и десяти лет, как Лелеску продал землю, стада овец, овчарни, мельницу и переселился в Бухарест, где приобрел на улице Логофета Тэуту старый, не очень большой дом, при котором был длинный двор и огромный сад. В этом саду он выстроил стойла и занялся исключительно перепродажей скота, обделывая дела со Шмиловичем, а на первых порах и с ростовщиком Теодореску. Спустя пять лет Лелеску посреди длинного неуютного двора построил двухэтажное мрачное здание с полукруглыми окнами, решетками, балконами на деревянных столбах, являвшими грубую смесь национального стиля со всяческими иностранными заимствованиями, которые занесли итальянские каменщики, наводнившие Бухарест в конце прошлого века. Вилла Лелеску имела полуподвал, и до высоко поднятых окон первого этажа стены дома были выложены глазированной плиткой яркого небесно-голубого цвета. Комнаты были просторные и светлые, с зеркалами во всю стену и дубовыми паркетными полами. Лелеску намеревался сломать старый дом, выходивший на улицу, разровнять двор, обсадить его кустами туи и обосноваться в своей вилле всей семьей. Но национализация застала его еще в старом доме. В течение недели вилла была заселена чужими людьми, и даже старый дом, где жил Лелеску, периодически осаждался инспекторами жилищного отдела в поисках излишков площади. В этом доме Франчиска занимала комнату, которую старик Лелеску за определенную сумму уступил было врачу, старому холостяку, но тот неожиданно женился, познакомившись на курорте с какой-то вдовой из города Т., где жила семья Франчиски. Через этого врача Франчиска и получила комнату после того, как ее родители должны были еще раз выплатить отступные Лелеску.

Дети Лелеску были уже взрослыми: старшему сыну, Джиджи, было тридцать три года, дочери Мелании — двадцать девять, второму сыну, Паулю, исполнилось двадцать восемь. У старшего не было определенных занятий, он подружился с бывшим компаньоном отца Шмиловичем и вместе с ним занимался сомнительными спекуляциями, совершая длительные поездки по стране. Мелания работала в гостинице «Атенэ Палас», а младший сын Пауль служил бухгалтером в больнице Колентина.

Старик Лелеску, несмотря на свои семьдесят с лишним лет и страшную болезнь, подтачивавшую его, все еще оставался сильным и деятельным. Он не только содержал сам себя, но и помогал детям, особенно младшим, которые, хотя и получали заработную плату, вечно были без денег. Каждое утро он отправлялся на рынок Обор, где встречался со знакомыми крестьянами, и приносил домой яйца, брынзу и другие продукты. Иногда он приводил телят, которых резал у себя во дворе, или приволакивал мешки хлеба (у него были связи с людьми, ответственными за распределение хлеба в этом районе). Хлеб он перепродавал крестьянам, снабжавшим его продуктами. Семья жила хорошо благодаря спекуляциям старика Лелеску. Его массивная фигура, выразительное лицо, повязка, прикрывающая левое ухо, пораженное болезнью, походка, несколько замедленная, но сохранившая еще прежнюю порывистость, вначале производили на Франчиску большое впечатление. Кроме жителей ближайшего околотка, которые покупали у дядюшки Алеку то яйца, то мыло, конечно, по повышенным ценам, около дома все время вертелись какие-то подозрительные личности: старьевщики, цыгане, маклеры, бродяги — мальчишки лет шестнадцати-восемнадцати. Некоторые из них, появившись раз, исчезали бесследно, другие приходили постоянно. Среди последних особенно выделялись двое: старик, напоминавший византийского святого, худой, с огромным крючковатым носом и большими блестящими глазами (года два назад его выпустили из тюрьмы, где он сидел за укрытие краденого), и маленький человечек, необычайно похожий на лягушку, о котором никто ничего не знал. Звали его Кирилэ, и внешность у него была действительно отталкивающая: тщедушное, плоское тело с неестественно узкими плечами и короткими руками, огромная сплюснутая голова, большие оттопыренные уши. Когда Кирилэ шел по улице, на него оборачивались, настолько он поражал своим сходством с лягушкой-великаном. Но он не обращал никакого внимания на удивленные взгляды, вечно открытый слюнявый рот его, казалось, всегда улыбался.

Наследники Лелеску были не во всем похожи на отца. Джиджи позаимствовал у старика только высокий рост. В отличие от отца он был почти лысый и имел склонность к ожирению. Занимался он также спекуляцией продуктами, но в гораздо больших масштабах. Разъезжая по стране из города в город, он скупал все, начиная от черного и красного перца до муки и подсолнечного масла, и перепродавал потом в Бухаресте. Последнее время он специализировался на подсолнечном масле, которое в провинции можно было купить в три раза дешевле, чем в столице. Сначала он вместе с компанией других спекулянтов ездил с фанерными чемоданами, в которых были спрятаны бидоны, по Олтении и Банату, где они скупали масло у частников прямо из-под пресса. После национализации по всей стране еще много оставалось подобных прессов, так называемых крестьянских маслобойных жомов, которые благодаря низкой производительности не попали под указ о национализации. Однако на самом деле эти крестьянские жомы представляли собой иногда настоящие маслобойки, оборудованные современными машинами.

Через некоторое время Джиджи Лелеску и Шмилович решили, что подобные путешествия с чемоданами невыгодны и весьма рискованны. Несколько раз Джиджи Лелеску и его товарищам из-за внезапных проверок милиции, особенно на Северном вокзале в Бухаресте, приходилось прыгать с поезда, бросая свои чемоданы. В конце концов Джиджи решил обосноваться в одном маленьком городке в Банате. Там он установил связь с кладовщиком на железнодорожной станции и проводником почтового вагона и стал трижды в неделю отправлять бидоны, забитые в ящики, к Шмиловичу в Бухарест. Все это происходило в пятидесятом — пятьдесят втором году, когда государственная промышленность не могла удовлетворить потребности населения в подсолнечном масле и у магазинов стояли длинные очереди, собиравшиеся еще с ночи. Сначала Джиджи Лелеску жил в гостинице, а потом, так как он имел дело с одними и теми же людьми, один из хозяев жома предложил ему поселиться у него. Вследствие этого Джиджи очень редко приезжал в Бухарест. Джиджи был единственным членом семьи Лелеску, который оказывал Франчиске знаки уважения, и, когда бывал в Бухаресте (а это за последнее время случалось все реже и реже), он приглашал ее в театр или на прогулку, и хотя постоянно получал отказ, тем не менее продолжал приглашать ее, пытаясь подражать манерам светского человека, что ему порой и удавалось. Хотя из всех детей старика Лелеску один Джиджи сам содержал себя, отец не мог его выносить. Часто, когда Джиджи приезжал на несколько дней в Бухарест, старик ссорился с ним, а порой и бил его (старик обладал необычайной физической силой). Джиджи никогда не оказывал сопротивления и почти не отвечал отцу, чем и заслужил ненависть и презрение брата и сестры, которые интуитивно чувствовали его мягкотелость. После нескольких лет спокойной и доходной торговли он женился на бывшей жене одного из хозяев маслобойки, которая бросила мужа, когда из-за налогов он закрыл свое предприятие, и окончательно обосновался в провинции.

Мелания, высокая, хорошо сложенная, чуть полноватая, с правильными чертами лица, выглядела почти красивой. Только во взгляде у нее была какая-то суровость. В квартире, которую занимала семья Лелеску, ей принадлежала комната. Любовником Мелании был грек, отец троих детей, проживавший со своим семейством в доме во дворе. У этого грека была необычайно белая и мягкая кожа и жесткие курчавые волосы. Их связь была известна всем и считалась законной, так что любовники даже гордились друг другом. Основой их союза была неприкрытая, даже вызывающая чувственность, и поскольку любовники не скрывали своей удовлетворенности друг другом, то все признали эту связь и даже поощряли ее. Единственным человеком, не желавшим помириться с этим, была жена грека, маленькая, сухая женщина со страдальческим лицом, большими, выцветшими, всегда заплаканными глазами. Она часто целыми часами простаивала у ворот, поджидая мужа. Связь Мелании и грека продолжалась несколько лет. В конце концов Мелания вышла замуж за инженера, веснушчатого блондина, которого она подыскала, по всей вероятности, на скорую руку. Все семейство Лелеску и грек, который продолжал жить у них во дворе, приняли его снисходительно, с нескрываемой иронией. Покидая дом, Мелания вела себя вызывающе, а весь двор смотрел на жену грека, ожидая каких-то изменений в ее выражении лица. Но та, маленькая и худая, продолжала, как и прежде, ходить с плотно сомкнутыми губами и глазами, полными слез. Вскоре стало известно, что грек вступил в связь с девчонкой-гимназисткой.

Младший сын старика Лелеску, Пауль, не лишенный привлекательности, с выразительным лицом, холодными глазами, больше других унаследовал от отца все его достоинства и недостатки. Где именно он работал, было трудно сказать, так часто он менял места службы. В тот момент, когда Франчиска поселилась в доме Лелеску, Пауль работал в бухгалтерии больницы Колентина.

Пауль носил костюмы из дорогой материи, сшитые у первоклассных портных, но с первого же дня, как только он их надевал, они казались засаленными. Пауль, как и все члены его семейства, был неаккуратен. Спал он в белье, которое давно нужно было бы сдать в стирку, на красных подушках без наволочек, укрываясь шелковым стеганым одеялом в сальных пятнах, без пододеяльника. На это же одеяло он ложился после обеда, не раздеваясь и не снимая ботинок.