— Так кому же, ты хочешь, чтобы я дал распоряжение? — продолжал Килиан, созерцая носки ботинок. — Таких, как ты, здесь целая армия, так ты хочешь, чтобы я обо всех распорядился? Кому я должен дать распоряжение, ну, говори!

Купша не ответил, все так же иронически посматривая на Килиана и не слушая его, убежденный, что Килиан не хочет распорядиться по каким-то своим соображениям, которые ему были так же непонятны, как и запрещение работать во дворе с бригадой чернорабочих. Купша уже не смотрел на Килиана мрачно и подозрительно, взгляд его повеселел, словно он хотел сказать: «Нас с тобой что-то связывает, я толком не знаю что, но пусть так и будет. Если тебе хочется куда-то затянуть меня, то я не такой дурак, чтобы попасться на удочку, но, пока суд да дело, я извлеку из тебя некоторую пользу. Нечего мне быть дураком…»

Но Килиан у Купши вызывал какое-то беспокойство: ему были непонятны причины, заставлявшие так вести себя одного из «хозяев завода». Однако это беспокойство прошло. Как только Купша перешел работать в цех, он стал относиться к Килиану доброжелательно, но с тайной насмешливостью. Именно этот иронический взгляд Купши начал раздражать Килиана, и он ушел, убежденный, что вполне заслужил эту иронию.

Купша направился к сварщику, к которому был прикреплен на эту неделю. (На сварке рам работали в две смены, и каждый ученик прикреплялся к одному из рабочих, которые и обучали их в течение своей смены.)

Кроме Купши, в бригаде Скарлата (так звали бригадира электросварщиков) было еще трое учеников: двое мужчин и женщина. Женщина, высокая и худая, с черными, очень густыми бровями, почти все время молчала. Было ей лет около тридцати, и работала она до этого уборщицей в цехе. Из мужчин один был подростком лет восемнадцати, маленький и необычайно говорливый. Звали его Филипеску. Он окончил среднюю школу, но в университет не попал. Другой, по фамилии Сармеш, был старше Купши, лет тридцати двух — тридцати трех. Раньше он работал судьей, а теперь решил переквалифицироваться. Сармеш был не слишком высоким, не слишком худым, на лице у него застыло неизменное выражение испуганной птицы. Школьник и бывший судья держались вместе, а женщина, молчаливая и хмурая, всех сторонилась. Три раза в неделю часов около десяти все ученики спускались в раздевалку, смывали с себя грязь, переодевались и шли на курсы, которые помещались в бараке около заводской столовой, неподалеку от общежития чернорабочих. Здесь собиралось около сотни учеников, которые распределялись по специальностям: токари, литейщики, кузнецы, сборщики, электросварщики, автогенщики, фрезеровщики и т. д. Они получали тетради и карандаши и усаживались учить арифметику, физику, технологию металлов и конституцию, на уроках которой говорилось об истории человечества, давались краткие сведения о марксизме; преподавался им и румынский язык. Социальное положение и уровень подготовки учеников были весьма неровные. Рядом с неграмотными и малограмотными рабочими, которых, нужно сказать, было не так уж много, сидели окончившие гимназию, лиценциаты; в одном классе с Купшей учился даже специалист по международному праву. Здесь обучалось много крестьян из пригородов Бухареста, были домохозяйки, продавцы из государственных магазинов и лавочники, маклеры, мелкие служащие, учителя, адвокаты, бывшие заключенные, цыгане, домашние работницы, подростки, окончившие школу.

Непосредственно на производстве польза от этих учеников была не слишком велика. Они обязаны были находиться при рабочих, к которым их прикрепили, и усваивать мастерство. Вообще же они выполняли мелкие поручения: подносили со склада электроды, бегали для сварщиков за молоком, иногда, когда технический контроль браковал какую-нибудь раму, ученики очищали сварные швы от ржавчины. Бывшей уборщице, которую звали Аникой, все время давали самую легкую работу: вымести пол под рамами, собрать остатки электродов. Несмотря на это, она очень быстро освоила специальность. Ее прикрепили к девушке лет двадцати, которая часто отлучалась с места работы и где-то блуждала по заводу. Начиная с первого месяца обучения она давала возможность Анике самой управляться с аппаратом. Даже став полноправной работницей, Аника продолжала подметать полы, бегать за молоком, первой приходила на завод и все это делала молча и хмуро, бросая из-под густых черных бровей короткие враждебные взгляды, словно кто-то ее принуждал.

Сармеш и Филипеску немногому научились за время курсов. Они очень редко надевали защитные маски, чтобы посмотреть, как опытные рабочие производят сварку. Даже тогда, когда их посылали очищать от ржавчины и окалины забракованные рамы, которые оттаскивались в глубь цеха, они действовали молотком и проволочной щеткой так медлительно и неуверенно, словно им приходилось двигаться под водой, однако при этом не переставали оживленно обсуждать какие-то вопросы, в которых ни Купша, ни другие рабочие ничего не понимали.

Однако рабочие относились к ним с необыкновенным уважением, как к интеллигентам. Их очень редко заставляли что-нибудь делать, обращались к ним на «вы» и удерживались от брани в их присутствии. Из этих двух интеллигентов, обучавшихся в бригаде Скарлата, только Сармеш окончил курсы и получил разряд. Филипеску месяца через четыре перешел работать в заводскую лабораторию.

Купше не очень повезло с рабочими, к которым он был прикреплен для обучения. В одну смену он работал с долговязым сварщиком по имени Сава, который крепко выпивал и обычно приходил на работу хмурый и невыспавшийся. Сава считался одним из лучших сварщиков в бригаде, но с Купшей он обращался плохо, распекал его, гонял то туда, то сюда, а чаще всего вовсе не замечал. Во вторую смену дело обстояло и того хуже. В этой бригаде, где бригадиром был тот же Скарлат, работавший, правда, только с утра, а во вторую смену приходивший лишь к пяти-шести часам, так как ему приходилось оформлять наряды и выписывать материалы, работали два брата-цыгана, молодые парни лет двадцати, необычайно похожие друг на друга. Фамилия их была Попеску, старшего звали Джиджи, младшего — Фане. Купша был прикреплен к младшему, который относился к нему, как к своему слуге. Однажды он даже попытался поколотить Купшу, но Купша так взглянул на него, что сразу же отбил у Фане всякую охоту драться. Оба брата жили на шоссе Пантелимона, одевались необычайно пестро, носили цветные рубахи и ботинки на толстой подошве. Они смазывали волосы бриолином и завивали челки, спускавшиеся им на глаза. По четвергам, субботам и воскресеньям они ходили на танцы и, так как оба искусно владели ножами, то, когда были вместе, не боялись никого.

Оглядевшись в течение первой недели, Купша как-то инстинктивно старался держаться ближе к бригадиру Скарлату, человеку энергичному, лет тридцати, невысокому, стройному и очень сильному. Полдня Скарлат бегал по цеху по делам обеих бригад, находившихся у него под началом. Кроме того, у него были различные профсоюзные поручения, так что оставалось совсем мало времени, чтобы заниматься непосредственно рамами. Купша стал наблюдать, как он работает, выполнять его поручения, бегать вместе с ним по цеху и по кабинетам, когда тот кого-нибудь разыскивал. Вскоре Скарлат привык посылать Купшу с мелкими поручениями, в том числе несколько раз просил его сходить и к нему домой.

Скарлат был хорошим бригадиром, он отстаивал интересы своих рабочих, часто оставался в цехе до позднего вечера, трудясь над рамой вместе со всей бригадой, когда она отставала, а утром нужно было сдавать готовую продукцию. У всех в цехе, у рабочих и мастеров, он пользовался симпатией и непоколебимым авторитетом. Он принимал все услуги со стороны Купши, но не проявлял большого интереса к его судьбе, так что в конце концов Купша заметил, что беготня по делам Скарлата вовсе не облегчает его жизни, а, наоборот, затрудняет ее, потому что не избавляет от различных поручений братьев Попеску. Хотя он был прикреплен только к младшему брату, они считали, что Купша должен служить им обоим.