На все это Купша реагировал, как обычно: он замыкался в себя, отходил куда-нибудь в сторону, становился мрачным и подозрительным. Но вообще-то он обращал на братьев мало внимания. Он тоже их презирал и испытывал тайное удовлетворение, что, несмотря на все их издевательства и проделки, они не сумеют выжить его из бригады. Вообще Купшу удивляло отношение к нему этих людей, к которым он попал под начало. Одни были к нему равнодушны, другие придумывали глупые шутки, ругали его, заставляли быть на побегушках, вместо того чтобы попросту выгнать. Они все как бы не понимали, что не пройдет и года, как он будет иметь право взяться за сварочный аппарат и делить с ними деньги, и не малые, как успел заметить Купша, а, кроме ежемесячной зарплаты, были еще и премия и прогрессивка. Неужели среди всех этих людей никто не мог этого сообразить? Зачем тогда приставили к нему братьев Попеску, решивших его допечь разными проделками, которые казались безобидными шутками по сравнению с тем, что ему довелось видеть и перенести, когда он валил лес возле Бэицы или еще раньше, в Байя-Спире? Неужели на мелкие пакости они только и способны? Они что, дураки?

«Настоящие дураки, — все больше убеждался Купша, — дураки и остолопы!» И Килиан тоже был разиней и дуралеем! Он затеял с ним какую-то игру, сделал неведомо какой ход, но забыл, что время-то идет (и никто вокруг не замечает, как идет время), а каждый час — это уже в пользу его, Купши, и скоро наступит срок, когда уже никто ничего не сможет сделать. Тогда-то он от души и посмеется над всеми, а до той поры он будет держаться в стороне, ни на что не отвечать, не обращать внимания на все эти детские штучки, которыми хотят его допечь.

Купша не мог скрыть своего насмешливого удивления по поводу тех неловких и просто глупых попыток выжить его из бригады, но старался напустить на себя мрачный, замкнутый вид, чтобы никто не заметил его удивления и не догадался о его причинах.

Только с Килианом, который изредка заглядывал в бригаду и еще реже обращался с каким-нибудь вопросом к Купше, он был более откровенен и разговорчив. Но и это он делал лишь для того, чтобы скрыть подлинное положение вещей, о котором знал только он, скрыть свое удивление и заставить Килиана своей веселостью и беспечностью поверить, что все идет так, как нужно. Даже та насмешливость и ирония, светившаяся в глазах Купши, которая раздражала Килиана, как заслуженное возмездие за то, что он не может понять своего подопечного, служили Купше своеобразным прикрытием. Купша чувствовал, что в силу какой-то неведомой причины, до которой он даже не пытался доискиваться, Килиан связан с ним, но эта связь может в любое время и порваться. Но поскольку Килиан, «хозяин», связан с ним, Купша был бы дураком, чтобы не попытаться извлечь из этого пользу, а то завтра-послезавтра Килиан сделает вид, что и знать его не знает, и это будет в порядке вещей.

— Ну, так как? Научили они тебя сварке? — спросил Карамиху, кивая головой на группу рабочих, среди которых стояли и братья Попеску. — Показали, как обращаться с аппаратом?

— А чего мне аппарат? — пренебрежительно ответил Купша. — Я еще и месяца не учусь. Еще прожгу дыру в раме.

— А зачем тебе дыры прожигать? — отозвался Карамиху, слегка улыбаясь и постукивая концом ботинка по подпоркам, на которых была закреплена рама. — С чего надо начинать? Отыщи зазоры, возьми аппарат и сваривай. Думаешь, что если таскаешь всем молоко да бегаешь за Скарлатом, то так и работать научишься?

Купша бросил внимательный взгляд на маленького, юркого сварщика, который смотрел на него, высоко подняв брови, со своей неизменной улыбкой, пожал плечами, опустил глаза в землю и ничего не ответил. Купше показалось странным: и чего это Карамиху вздумал попусту трепаться, когда он отлично знает, что ни один из братьев не даст ему аппарата даже ради смеха?

— Возьми мой аппарат! — вдруг предложил сварщик. Казалось, что его рассмешило безразличное и суровое выражение лица Купши. — Вон он стоит с левой стороны. Подтяни немного кабель, он за рамой пропущен…

Купша, казалось, растерялся, потом тяжело и как бы нехотя поднялся и пошел к тому месту, где работал Карамиху. Он взял аппарат и принялся отыскивать трещины внизу рамы. Сварщик включил трансформатор и отошел к группе рабочих. Рабочие, сидевшие на перевернутых ящиках, стали подниматься, натягивать огромные кожаные рукавицы и не торопясь расходиться по своим местам.

Старший из братьев, Джиджи, увидев, что Купша склонился до самой земли и неумело тычет электродом между двумя решетками, лениво повернулся к стене, у которой стояли его младший брат и еще несколько рабочих, и пронзительно свистнул. Фане обернулся, и старший брат кивнул ему головой, показывая на Купшу, который, согнувшись в три погибели, рассыпал вокруг короткие фонтаны искр. Фане внимательно посмотрел и беззвучно рассмеялся. Потом он снял с головы засаленный берет, нашел на земле кусок кирпича, завернул его в берет и запустил в Купшу, норовя попасть в ногу.

— Ты чего делаешь, ворона! — закричал он. — Ты что, под рамой оправляться уселся?!

— Оставь его! — шикнул на Фане Карамиху и нахмурился, но его маленькое личико, когда он хотел казаться суровым, становилось таким смешным, что Фане прыснул со смеху и дважды хлопнул себя по ляжке. Рабочие, стоявшие около Фане, тоже рассмеялись, увидев нахмурившегося Карамиху. На низенькой табуретке сидел неподалеку и Скарлат. Он не торопясь проверял какие-то накладные и часто слюнявил карандаш. К Карамиху медленно подошел Джиджи Попеску и сказал:

— Ты что, усыновил его, дядя Тику? — Имя Карамиху было Думитру, но все звали его, как ребенка, Тику. — Может, ты познакомишь его с госпожой Карамиху и она угостит его чашкой кофе?

Кто-то засмеялся. Карамиху резко повернулся, удивленно взглянул на смешливого рабочего и сам в свою очередь засмеялся.

— Да ты что! — с наигранным презрением проговорил младший брат. — Видал ли ты когда-нибудь, чтобы госпожа Карамиху пила кофе?

— Пьет, пьет и в карты играет, — отозвался старший. — Ради кого же дядя Тику вкалывает здесь как вол?