Даже его жена, тщедушная смуглая женщина, заботилась о нем, как о ребенке, повязывала ему зимой шарф, когда он выходил из дому, никогда не бранила его, если он терял или давал деньги в долг, напоминала, что нужно стричь ногти, всю зиму застегивала на нем пальто, потому что он одевался так торопливо и невнимательно, что пиджак сидел на нем как-то косо, словно улыбаясь вместе со всеми над своим хозяином, а пальто, которое Карамиху только накидывал на себя, топорщилось на его узких плечах и выглядело смешно, как средневековый панцирь.

Сначала Купшу удивляла эта беспомощность вполне взрослого человека, потом же, когда он понял характер Карамиху, а также и то, что все остальные к нему снисходительны, Купша начал его презирать. После того как он увидел Карамиху разговаривающим с Викторицей, сварщицей из одной с ним бригады, Купша окончательно утвердился в своем мнении. Именно к Викторице была прикреплена бывшая уборщица, та худая и мрачная женщина, которая первая из всех учеников начала самостоятельно сваривать рамы. Викторица любила в рабочие часы погулять по заводу, и это вызывало недовольство всей бригады, которая работала дружно и поровну делила заработанные деньги. Викторица была незамужней, и слухи о ее аморальном поведении также заставляли многих членов бригады держаться с ней весьма холодно и на почтительном расстоянии. Только один Карамиху подходил к ней и разговаривал так, как разговаривал и со всеми остальными. И только то, что Карамиху вел себя по отношению к ней вполне естественно, как и по отношению к остальным членам бригады, заставляло рабочих во главе со Скарлатом как-то считаться с ней и терпеть ее в своей бригаде.

Викторица, хотя и была легкомысленной и рассеянной, быстро поняла, какую службу служит ей Карамиху, и стала к нему особенно внимательной.

Но Купша, который сразу же раскусил Викторицу, уловил ту атмосферу неприязни, которой она была окружена в бригаде, и, вообразив, что все так же пренебрежительно смотрят и на Карамиху, не ставил его ни в грош.

Как-то в перерыв Карамиху подошел к Купше и попытался завязать разговор. Купша чувствовал себя усталым: он только что вместе с Фане Попеску, к которому был прикреплен на эту неделю, принес для всей бригады молоко.

Карамиху с бутылкой в руках, из которой он прихлебывал молоко, подошел к Купше, сидевшему на кирпичах около трансформатора и, глядя в пол, ожидавшему конца перерыва.

— Эй, Купша! — окликнул его Карамиху своим тоненьким голоском. — Как дела? Из дома-то пишут тебе?

Сварщик обращался к Купше так, словно они были друзьями с детства. Маленькие глазки его блестели, на губах застыла наивная улыбка.

Купша поднял голову, но ничего не ответил.

— А ну, отведай! — Карамиху протянул ему бутылку с молоком, решив, что Купша такой мрачный потому, что голодный. Купша еще раз взглянул на него, хотел было отказаться, но передумал, взял бутылку и отхлебнул добрый глоток. Купша протянул бутылку обратно, но Карамиху легонько отвел его руку. — Пей, пей еще! У меня это молоко уже поперек горла встало. А ты его любишь? Как его у вас называют? Кошачье пиво? Да?

Купша молча принялся пить молоко, а Карамиху все смотрел на него с улыбкой. Когда Карамиху упомянул о кошачьем пиве, он хотел было что-то сказать, но передумал и продолжал пить.

— Эй, хватит, хватит! — закричал вдруг Карамиху, переминаясь с ноги на ногу в маленьких смешных ботинках. — Довольно, а то все выпьешь!

Купша отдал бутылку, и Карамиху допил остатки. Медленно, снизу вверх, Купша оглядел сварщика и с презрением остановил взгляд на его подбородке, на котором повисла молочная капля.

Карамиху нагнулся, поставил на пол бутылку и, повернувшись к Купше, протянул ему пачку сигарет. Тот, даже не привстав, взял сигарету и закурил. Карамиху как-то в нос, на церковный манер запел песенку, которая, как ему казалось, была трансильванской, потому что перед этим он с лукавым видом спросил у Купши: «Как у вас называется табак?», и тот ответил: «Духан», а в песенке этой все время повторялись слова:

Карамиху продолжал напевать, забыв о потухшей сигарете. Он с лукавством поглядывал на Купшу и ждал, когда же тот удивится: откуда это Карамиху так хорошо знает трансильванские песни? Но Купша никакого удивления не проявлял и больше смотрел на сигарету, чем на сварщика. Он пытался припомнить, слышал ли у себя на родине эти песни, но, кроме слова «духан», ничего родного не узнал, так как песня скорее была олтянская, чем трансильванская. Да и Карамиху безбожно фальшивил, что, по правде сказать, его самого нисколько не смущало.

— А специальность-то ты освоил, Купша? Аппаратом научился владеть? — спросил он через некоторое время, хотя прекрасно знал, что Купша к аппарату и не прикасался. В одну из смен его инструктором был Сава, который почти ежедневно пил и приходил на работу чернее тучи. Купшу он даже не подпускал к себе. А в другую смену его обучали братья Попеску, которые, когда были в настроении, насмешливо понукали его, прятали от него маску, а однажды засунули ему в ботинок ужа. Они разрисовывали красной краской его тетради с лекциями, которые так заботливо писал для него Филипеску, сбивали его с толку нелепыми приказаниями, от которых вся бригада покатывалась со смеху. Когда же Фане и Джиджи Попеску были не в духе, они даже не глядели в сторону Купши.