Крайнин молчал.

— Крепись, Максим! — перешел Спаситель на дружелюбный тон. — Пойти с повинной — равносильно, что привязать груз на шею и прыгнуть в омут. Вывернемся! Не такие дела делали, да бог миловал.

Приходько пытался подбадривать, улыбался, а внутри клокотал гнев. Прав Кребб! Поганый трус видно выдал себя. Надо что-то предпринимать. Но за что мог уцепиться Мельников?

Врет, гад, в это время думал Крайнин. Только свою шкуру спасать будет. А меня... Лишний свидетель.

Между тем, они возвращались уже обратно. Вдали показалась притрушенная снегом рощица. Приходько убавил ход. Притворяясь доброжелателем, решил «поделиться»:

— Понимаешь, Максим, если откровенно, думаешь у меня не дрожат поджилки? Но... Вот еще один самолетик и...

— Только чур без меня, — со страхом выпалил Никитыч.

Спаситель даже заскрипел зубами. Зло сказал:

— Смотри, Крайнин! Не вздумай сотворить глупость. Тот солдат выкинул коленце, и знаешь, чем это кончилось.

Они уже ехали мимо рощи. Утренний туман исчез, светило солнце, сверкала отполированная санными полозьями дорога. Кругом ни души. Спаситель остановил «Победу».

— Пока. Надеюсь, ты все понял?

Стрельнув сизым дымком, автомобиль побежал к городу, а Крайнин, ослепленный солнцем, стоял, щурясь, не решаясь двинуться в путь. В голове смешалось все: страх, неопределенность, тоска и пустота.

— Гад! — только и сказал Крайнин и поплелся по дороге.

Чуть в стороне курилась забегаловка Екатерины, где в прошлую среду он наступал с топором на солдата. Захотелось затуманить щемящую боль. Повернул к пивной.

Набрался изрядно. Вначале был молчалив и грустен, а, выпив, забубнил:

— Все, Катька! Конец нашему сожительству. Поеду хоть на часок в Энгельс, а потом — в Волгу, и поминай, как звали. — Он пьяно валился на стол, а из глаз текли горячие слезы.

Нет, Екатерина таким шальным и дурноватым его не видела. И об Энгельсе он никогда не говорил. Что творится с ним? — думала женщина. Впрочем, всю неделю он был каким-то странным.

О себе Крайнин ничего не говорил. Сразу уводил разговор в сторону. Одно твердо уяснила, что родом он из-под Смоленска. Что была у него семья и хозяйство, да все уничтожили немцы.

Обидно Екатерине. Свою биографию и ту по чайной ложке выдавал. Смоленск так Смоленск. Главное — холостой. Но тут Энгельс появился. Фигушки! Ее не провести. Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. Надо дознаться.

Пока Екатерина мытарилась в думах, Крайнин плелся домой. На морозе голова малость посвежела, но от попойки стучало в висках.

В избе пахло прокисшей затхлостью и было прохладно. Уголь в плите едва тлел. Пошатываясь, Крайнин расшевелил его кочергой, бросил щепок и стал дуть в раскрытую дверцу, чтобы угольки возгорелись. Они долго мерцали красными и фиолетовыми глазками, снова притухали и, наконец, щепки вспыхнули. От натуги раздуть огонь голова у Никитыча еще сильней затрещала. С трудом набросал в плиту влажного угля и, в чем был, упал животом на незастеленную кровать.

...Как и предсказал Отто Грюнке, Крайнина из армии комиссовали. Вначале Максим хотел махнуть в Энгельс: «Хоть на денек. Хоть глазком глянуть, как там?» Но пересилил страстное желание и, как заключенный по этапу, направился в Ковров.

Шли годы. От Грюнке никто не приходил. Крайнин благодарно молился всем богам, что все так удачно складывалось, и в октябре 1951-го уже прицелился мотнуться в разведку на Саратовщину, как однажды поздним вечером тихонько постучали в его окно. Впустил пришельца и ахнул. Перед ним стоял Ткаченко.

На пароль Крайнин отвечать не стал. И так было ясно. А Спаситель улыбался щербатыми зубами.

— Устроился неплохо. Живешь один?

— Да, — зло буркнул Крайнин.

— Отлично. Только больно не гостеприимный стал. Хоть бы предложил раздеться.

— Что тут предлагать? Койка одна у меня.

— Ничего. Поместимся.

Малость перекусили.

— Значит, не ждал? Нет, браток! Не зря тебя от смерти спасли. Шеф велел кланяться. Заданьице приготовил.

— Никаких заданьицев! — вскрикнул Крайнин.

— Цсс! Да ты строптивым стал? — сменил ехидную улыбку на строгость Ткаченко. — Небось, когда драпал из-под Полтавы...

— Тогда было одно — сейчас другое. Все! Уезжаю в Энгельс.

— В Энгельс? Тебя как раз там ждут, чтобы на Колыму отправить. Хотя таких туда не направляют. Расстреливают! Нет, Максим, вернее, Михаил! Для семьи ты отрезанный ломоть.

— Неправда! — ударил кулаком по столу Крайнин. Глаза у него налились кровью, губы дрожали. Убил бы этого человека. Но что поделать? Он прав. Кто Крайнин сейчас для семьи?