Поэтому, когда наша теплолиния сдохла, мне пришлось брать колун и вместо вечерних танцев колоть дрова. Я ненавидела это занятие, но оно давалось мне легче, чем протопка или таскание дров туда-сюда. А ничего не делать было совершенно невыносимо. Я желала убивать, и никто не мог меня остановить в этом желании. Поэтому я представляла на месте чушки какую-нибудь кетекскую рожу и уничтожала её. Тиара видит, это божественно приятно. Ну и пусть завтра будут болеть руки и спина. Зато душа будет на месте.

Камалин достойного места в спасении храма от мороза не нашлось. Топить она не умела, таскать дрова в том же объёме, что трое здоровенных мужиков, да по крутым лестницам в подвал, не могла, колоть дрова… Я дала ей расколоть две чушки… ну, как расколоть, попытаться. И, когда моя заноза в заднице чуть не разбила сама себе голову, в пятый раз неправильно замахнувшись колуном, отправила её подметать молельный зал.

Она посмотрела на меня так, как, наверное, орденцы смотрели на живых кетеков, когда сняли осаду. Разве что оружия у неё не было, и пристрелить меня на месте она не могла. Даже взглядом испепелить не получилось. Я какая-то совсем неиспепеляющаяся.

Наши отношения с ней не ладились, к моему огромному сожалению. Я по натуре вообще жалостливая, и мне хотелось чем-то девчонке помочь. Камалин не была дурой, мозги работали, если она умудрялась на время оставить своё упрямство и… я затруднялась дать определение этой проблеме в голове у моей ученицы. Ограниченность, что ли. Да, ограниченность. Кто-то твёрдо вшил девчонке три варианта поведения в любой ситуации, и убедил, что так же поступать должны все. Её бесило всё, везде и всегда. Все всё делали не так, вели себя не так, а главным источником её ярости была я.

Я вообще была неправильная по всем статьям. Разве что у меня было, как положено, два глаза, две руки и две ноги, в остальном я была средним между недоразумением и зловредным дэвом, порочащим мантии истинных сестёр.

Самое печальное, Камалин отказывалась осознавать, почему очутилась у меня. То есть, понимала, но решительно противилась всем попыткам осознанию плачевности её положения проникнуть в её одревеневший от безделия мозг. Моё наставничество она воспринимала, как ссылку и продолжение каких-то внутренних конфликтов сестринства. Не то чтобы она была не очень права, но я не собиралась причинять ей вреда. О чём сказала раз пять. В начале шестого я задумалась, а стоит ли надрываться, и махнула рукой. В конце концов, нам надо дотерпеть до первого весеннего поезда. Большую часть дня я девочку не видела. Камалин торчала на уроках, которые по моей просьбе ей организовал Рахаил, или в спортивном зале пыталась кого-нибудь побить. Дралась она, кстати, абсолютно под стать её образу мысли. Сильно, технично, без фантазии и страшно злилась, когда её укладывали на ковёр хитростью.

А у нас все зимующие не парадные рыцари Мейнда, они воевать вообще-то учились, и как никто знали, что "как правильно" идёт в задницу, если этим не спасти свою шкуру.

…Иногда я радовалась, что я не Камалин. Тяжело, наверное, жить, будучи ею. Кругом одни враги, развратники, лжецы, лентяи и такие, как я.

Орденцы, не будь дураками, сразу просекли эту манеру борьбы девочки, и Камалин стала излюбленнной грушей для битья у моих дорогих и бесконечно добрых сожителей. Некоторых особо рьяных пришлось побить уже мне, чтобы отвалили и не мешали воспитательному процессу.

Падение на ковёр бешенной Риммы Камалин даже видела, и после того спарринга наши отношения с девочкой стали чуть-чуть теплее. Возможно, она не была благодарна, а просто чуть-чуть заважала меня. Этого уважения хватило на целый месяц нейтралитета. Я не давила на Каму, она в ответ слушалась — и продолжала деградировать как волшебница и сестра Тиары.

Никто во всех обитаемых землях не знает, как связано поклонение богам и волшебство. Но статистика, безжалостная сволочь, показывала, что волшебников среди нас много. Некоторые считали, что пошлое слово "волшебство" означает лишь способность восприимчивых душ чувствовать волю Великого Мудрого и претворять её в реальность. То есть, среди жрецов таким образом большинство будет именно искренними последователями своих богов.

Некоторые ради скандала доводили мысль до абсурда, и напоминали, что способности мыслеплётов слишком уж похожи на легендарное осанвэ, способность человечества общаться друг с другом и с богами без помощи слов. Я один раз применила этот приём в споре, и едва успокоила (в основном по морде) трёх коллег и одного их оппонента, решивших, что я возмутительно неправа.

Я сама придерживалась мнения, что всё-таки вера как-то с этим связана. Вот я, например. Мама с папой говорили, что я родилась самым обычным ребёнком. А когда меня взяла в оборот дорогая тётушка, я заигралась в Румму-Ару и спалила нашу квартиру. Мама, беременная мелким, едва успела вытащить в окно меня и документы.

Камалин была волшебницей, и её способности стремительно угасали.

В личном деле значилось, что её способности средние, но стабильные. Когда я её попыталась проверить, она практически не контролировала остатки силы, и чуть не взорвала молельный зал. Я ей ещё раз запретила пытаться ворожить, но это же я, верно? Меня можно не слушаться. В итоге после пожара в её комнате в дело вмешался Рахаил. О чём они говорили, он мне не сказал даже после моих слёзных просьб и одной очень настойчивой с выкидыванием ключа от кабинета в унитаз. Только попросил больше так не делать, а то он во мне разочаруется.