— Не вижу ничего смешного, — хмурит она брови, смотря на меня укоризненно.

Стою напротив, засунув руки в карманы брюк и ожидаю, когда эта строптивица сама попросит помощи. Любое мое телодвижение в ее сторону воспринимается Аленой, как угроза личным границам, потому решаю соблюдать дистанцию, хотя это дико сложно.

Постоянно борюсь с желанием обнять ее и поцеловать, но бывшая, будто бы не замечает этого.

Наконец-то выкарабкивается и двигает вперед, виляя бедрами, что я едва не становлюсь косым на оба глаза.

— Детка, — свист раздается ей в спину, — другой подъезд, — подмигиваю, когда Алена на миг оборачивается, чтобы фыркнуть устало. Затем резко меняет траекторию и направляется по нужному адресу.

Я следую за ней, к счастью, подъездная дверь открыта нараспашку. Изнутри тянется неприятно, и мы морщим носы. Запах кошачьей мочи вперемешку с сыростью представляют собой ужасное амбре и едва ли не наперегонки мы поднимаемся по ступенькам на третий этаж.

— Странно, я думала дом, в котором живет друг твоего отца, намного солиднее.

— Бывший друг, — поправляю я Ветрову, нажимая на кнопку звонка, очень рассчитывая, что хозяина мы застанем дома.

Не хочется думать о том, что потратили время зря, проделав такой путь. Я все стараюсь прислушаться к тишине и краем уха улавливаю шорох за дверью, только после этого выдыхаю наконец-то.

Дверь медленно открывается, в полумраке коридора возникает сухая фигура старика и я в нем никак не узнаю того Воронова, который, помнится, с радостью нянчился со мной. Всматриваюсь, пытаюсь понять, а он ли это? Может, я ошибся?! Но глаза… их невозможно не узнать. Они все еще излучают свет какой-то неподдельный, настоящий, что у меня сжимается все внутри. Ощущаю странную потребность обнять этого человека. Потому делаю шаг к нему, сгребая в объятиях худенькую фигуру мужчины.

Его плечи подрагивают от волнения, сердце бьется так, что, кажется, мое взорвется, как воздушный шарик.

— Тимур, — произносит он осипшим голосом, — каким ты стал взрослым, мальчик мой.

— Вы меня узнали? — задаю наиглупейший вопрос, который только мог задать.

— Конечно, — улыбается он, — ты почти не изменился, только стал выше меня. Проходите, не стойте на площадке, как чужие.

Мы переглядываемся с Аленой и входим. Стесняясь немного и тушуясь, устраиваемся на диване в гостиной. Рядом на тумбочке стоят множество пузырьков с таблетками, какими-то микстурами, хотя и взгляда одного достаточно было, чтобы понять — хозяин дома тяжело болен.

Я немного успокаиваюсь, но все равно в виске отчаянно пульсирует кровь, перед глазами словно дымка, мешающая смотреть на все четко.

Воронов устраивается в кресле, а Аленка успевает тем временем шепнуть мне на ухо:

— Александр Иванович.

— Что? — переспрашиваю, не сразу вникая в суть.

— Воронова зовут, — отвечает она, кивая на противоположную стену, где висят грамоты.

Отчего-то берет гордость за этого человека, который, по сути, мне чужой.

Я нутром ощущаю, однако, что ему можно доверять и ничего не могу поделать с этим. Так и тянет открыться, рассказать о сомнениях, попросить совета. Это необъяснимое желание быть честным с ним поражает и пугает одновременно. Ранее не замечал за собой такой сентиментальности, что ли, или тяги к откровениям.

— Ну, — разводит он руками, словно видя нас насквозь. — Вы же не просто так пожаловали, точнее, вспомнили обо мне. Раз приехали, значит, были причины. Я готов ответить на ваши вопросы.

— Вы так уверены, что они у нас есть?

— Несомненно, да и странно бы это выглядело в противном случае, — улыбается он, глядя на Алену, а та кивает едва заметно.

— Правда, у нас есть вопросы. Их, пожалуй, даже больше, чем вы могли бы предположить, но боюсь, что никто другой на них мне не ответит.

— Отец не знает, что ты здесь?

— Нет, я уже довольно-таки взрослый, чтобы не отчитываться перед ним и не докладывать, куда собираюсь поехать.

— Думаю, он и так все знает, — усмехается Воронов, рассматривая свою тонкие пальцы рук.

— Твой отец хитрее, чем ты думаешь. Поверь, я знаю, о чем говорю.

— Вы столкнулись с этим, да? — робко интересуется Алена.

— В какой-то мере. По глупости, наверное, больше, но чему быть… Что ты хочешь узнать, Тимур?

— Полина… — начинаю я, а Александр поджимает губы, тяжело выдыхая. Кажется, эта тема ему неприятна или просто тяжела. Я пока не очень понимаю, но с каждым мгновением уверенность все сильнее завладевает мной.

— Эта тема табу для твоего отца, — начинает он, а мы замолкаем, боясь пропустить хотя бы слово, — хорошо, я расскажу тебе все, что знаю, но взамен тоже попрошу кое-что…

Мне кажется, я представляла Воронова другим. Пока мы с Тимуром добирались, все думала, не столько о тайнах семьи Кирсановых, сколько о своих собственных. Мне дико хочется узнать, что же такого отыскал его отец. Потому роюсь в памяти, стараюсь вытащить оттуда хотя бы какую-то деталь, за что возможно зацепиться. Увы. Ничего примечательного не могу найти.