— Вы… вы меня не знаете! И я вас не знаю!

— А недурно она тебя обработала.

— Кто «она»? О чем вы говорите?Корнелиус уперся спиной в стену — пятиться уже было некуда.

Незнакомец подошел почти вплотную. Окинул гостиную быстрым презрительным взглядом.

— Ну и конура. Провоняла нафталином. Ты и сам им провонял, Корнелиус. Ты здесь пленник. Она тебя заперла тут и выбросила ключ… Но не беспокойся, старый друг. Я пришел, чтобы тебя освободить.

— Я не понимаю, что вы…

Незнакомец не стал дожидаться. Он внезапно сорвался с места и, отшвырнув трость, схватил Корнелиуса за затылок одной рукой, а другой что-то затолкал ему в рот, затем зажал его ладонью в черной кожаной перчатке.

Корнелиус непроизвольно проглотил, а незнакомец все продолжал его удерживать, пока в какой-то момент, видимо, не посчитал что этого достаточно, и не отпустил старика.

— Жаль, что приходится так поступать, Корнелиус, но ты нам нужен. Время пришло.

Корнелиус затрясся, голову пронзила острая боль.

— Да-да, — кивнул, наблюдая за ним, незнакомец. — Пробуждение после такого долгого сна всегда проходит болезненно. Я знаю, что ты сейчас испытываешь, ведь сам недавно испытывал то же самое.

Корнелиус схватился за голову. Перед глазами все поплыло, и он сполз на пол. А потом острая боль стихла и превратилась в скребущую затылок мигрень. Он поднял взгляд, и тот натолкнулся на такое знакомое лицо…

— Го… Гораций?

— Здравствуй, старый друг.

— Что… почему?

Гораций Горр, друг и компаньон, покачал головой.

— Ты вспомнишь. Постепенно. Она забрала твою память, но ты вернешь все, что забыл.

Он подошел к журнальному столику и положил на него горсть пилюль, а затем поднял с пола свою трость.

— Я скоро приду снова. А ты пока вспоминай…

После чего, не прибавив больше ни слова, ушел. А Корнелиус Фергин остался сидеть на полу, один в опустевшей квартире…

…Прошло несколько часов. За окном начало темнеть.

Корнелиус не пошел за газетой, пропустил ланч с мистером Доллни, а чай в чашке на кухне давно остыл.

Старик сидел в своей комнате на кровати и глядел в черноту гардероба. Дверца была распахнута, на вешалках висели костюмы, и среди них, рядом со старой военной формой, расположился черный чехол, в котором…

О, Корнелиус прекрасно знал, что находится в этом чехле. Там была спрятана его старая жизнь, в которую он не заглядывал целых одиннадцать лет.

Он глядел на чехол, то и дело порывался открыть его и достать то, что было внутри, но никак не решался…

Воспоминания возвращались. Не сразу. Его память походила на зеркало, покрытое паром, который постепенно тает, и в этих прорехах фрагмент за фрагментом проявляются люди, места и события.

Где-то в желудке растворялась уже пятая по счету пилюля, и в какой-то момент пятна на зеркале-памяти почти полностью исчезли.

Корнелиус Фергин вспомнил и…

Птицелов пробудился от долгого затяжного сна.

Скрипнул ключ в замке входной двери, и Корнелиус вздрогнул.

— Деда! — раздался голос Финча из прихожей. — Я дома!

Корнелиус Фергин дернул головой, сбрасывая оцепенение, поспешно поднялся и закрыл шкаф. Как обычно, запер его на ключ и пошел встречать внука.

Финч болтал без умолку. Жаловался на учителей, на сложные задания и на отвратительную выскочку Арабеллу Джей, которая незаслуженно снова получила лучшие отметки по всем предметам.

Корнелиус его не слушал, думая о своем, и отвечал коротко, машинально.

Финч сразу же заметил, что с ним что-то не так.

— Деда, ты в порядке?

— Да-да, — солгал Корнелиус. — Просто голова болит — с самого утра чувствую себя неважно.

— Ты пил лекарства?

Корнелиус Фергин опустил взгляд: да уж, он пил лекарства… Поправив галстук, Птицелов нацепил на себя маску заботливого деда.

— Так что там в школе? Рассказывай, что новенького, а я пока приготовлю обед…

Они отправились в кухню, и Финч увидел конфеты на столе.

— О, это что, мне?! — боясь поверить своему счастью, воскликнул мальчик. — Можно мне конфету?!

— Только после еды, — строго сказал Корнелиус. — И только если ты принес хотя бы одну отметку «Без нареканий».

— Ну во-о-от, — протянул Финч. — Я получил одно «С нареканиями», это считается?

— Разумеется, нет.

Финч совсем пригорюнился, и Корнелиус сжалился: