— Я не могу, — повторил Корнелиус. — Вам придется обойтись без меня.

— Что за бредни?

Перед мысленным взглядом Корнелиуса предстал взлохмаченный синеволосый мальчишка, предстали его недоуменно округленные глаза, и вдруг заболело сердце.

— У меня здесь жизнь, у меня внук…

— Это вымышленная жизнь, — зло процедил Гораций, — и внук не твой. Это все ее проделки. Она забрала твою память, похитила твою жизнь и всучила тебе фальшивку. Ты не сможешь делать вид, что ничего не произошло, что ничего не вспомнил. Это был сон, Корнелиус. Сон, длиною в одиннадцать лет. Я даже допускаю, что в какие-то моменты он был приятным. Но ты проснулся. Обратно в сон не вернуться. У нас с тобой есть дело — наше дело. Я не верю, что ты растерял все свои навыки.

— Говори тише, — прошипел Корнелиус.

Они спустились на первый этаж и направились к задней двери мимо окошка насторожившейся консьержки.

— Мистер Фергин! — воскликнула миссис Поуп. — Вы не говорили, что у вас есть друзья! Может, еще и родственники какие-нибудь найдутся?

Эта лысая дрянь снова намекала на его квартиру, и если обычно он лишь тяжко вздыхал и делал вид, будто не понимает ее намеков, то на этот раз едва сдержал себя, чтобы не подойти и не вонзить ей в глаз ее же пилочку для ногтей.

— Нет, миссис Поуп, не беспокойтесь, — с натянутой вежливой улыбкой ответил Корнелиус. — Родственников у меня нет.

— Радостно это слышать. Кстати, вы еще не вносили еженедельный взнос за уборку подъезда и пользование лифтом.

— Да-да, миссис Поуп. Я вечером внесу свой взнос. Я просто не взял с собой бумажник…

— Не разочаровывайте меня, мистер Фергин. Вы же не хотите, чтобы я запустила через громкую связь сообщение по всему дому, что жильцы двенадцатой квартиры — единственные, кто не внес взнос?

— Не хочу.

— Вот и славно. Я жду ваши два фунта пятьдесят пять пенсов…

Корнелиус Фергин и Гораций Горр вышли через заднюю дверь во двор.

— Вот это твоя жизнь? Ты вот за это цепляешься? — презрительно бросил Гораций, когда они оказались под медленно идущим снегом. — Ты погляди на этот никчемный дом! На эту улицу! Да на весь этот район! Вспомни, кем ты был. Вспомни, чем ты был! Твоя жизнь — это не прозябать с газетой у камина. Твоя жизнь — это выслеживать и отлавливать монстров. Ты здесь гниешь заживо, Корнелиус. Видимо, в этом и был ее расчет. Это издевка Шпигельрабераух, понимаешь? Она каждый день видит этого жалкого, пресмыкающегося старика и смеется про себя: «Это тот, о ком ходят легенды? Это тот, чье имя произносят со страхом? Это Птицелов?»

— Ты не понимаешь, Гораций…

— Я понимаю. И ты поймешь. Очень скоро. Вспомнишь, кто ты и что должен сделать…

Снег хрустел под ногами, и с этим звуком как будто ломалось что-то внутри Корнелиуса. Они прошли мимо ржавого дирижабля мистера Хэмма.

— Нам без тебя не обойтись, — сказал Гораций. — Нам нужны твои навыки…

— Мой ответ тот же.

— Но…

— Да я уже и забыл, как это делается…

— Вспомнится. Но ты должен вспомнить уже сейчас. У нас нет времени. Неужели ты думаешь, что Гелленкопф будет ждать? Нить уже тянется, все запущено…

— Я все решил. Рад был тебя видеть… старый друг.

— Да будь оно все проклято! — рявкнул Гораций. — Сейчас твоя жизнь — это два фунта пятьдесят пять пенсов взноса за уборку подъезда и лифт.— Он расширил ноздри от гнева и до скрипа сжал трость.— Проклятье… Я ведь знал, что просто не будет. Это все эффект замещенной жизни. Тебе сложно взять и забыть все, что было последние годы. Я понимаю. Думаешь, я мгновенно стал собой? Мне понадобилось две недели и дюжина ящиков крепкого «Ширлибаун». Я сам через это прошел, поэтому пока что проявлю терпение. Я даю тебе два дня, Корнелиус, и, надеюсь, ты сам явишься. Я не хочу возвращаться в эту дыру, но вернусь, если понадобится. — И уже тише добавил: — А может, мне стоит сорвать с тебя прищепку, которую на тебя повесила Шпигельрабераух?

— Если тронешь моего внука, Гораций, я лично перережу тебе глотку, и не посмотрю, что ты мой единственный друг.

Гораций Горр расхохотался.

— О, ну наконец! А то я уже начал переживать. Рад, что ты возвращаешься… До скоро встречи, Корнелиус…

…Что-то негромко бурчал старый граммофон, в камине горел огонь, а над двумя чашками на столе поднимался настолько крепкий и душистый пар, что только лишь от него можно было слегка опьянеть. Конрад всегда добавлял в чай немного вишневого «Терненбиума».

— «Пес» загрызает пару «сироток» и кусает «констебля»! — провозгласил Конрад Франки, выпустил облачко дыма изо рта и снова взял в зубы трубку.

— Блеф, — буркнул Корнелиус и потянул карту из колоды, не глядя вложил ее между другими в руке и уставился в свою чашку.

— Тогда я выкладываю тройку «адвокатов» и…

— Блеф. — Еще одна карта переместилась из колоды в руку Корнелиуса.

— Я знаю, что ты делаешь, старина, — хмыкнул Конрад Франки, поглаживая бороду. — Ты пытаешься собрать «приют», вот только ничего не выйдет: «директриса» вышла, а «надсмотрщик» где-то на дне колоды.