– А что в этом преступного?

– Она слишком бросается в глаза.

– И что?

– Братьям и сестрам следует питать определенное уважение друг к другу, но твоя любовь к королю Англии выходит за всякие рамки.

– Что в этом плохого, даже если это так?

– Я без всякой задней мысли беседовал с тобой о важнейших вопросах государственной жизни… о государственных секретах, потому что ценил твой острый ум. Я не мог подумать даже, что ты способна на такое предательство: посвящать в наши разговоры короля другой страны, пусть даже этот король – твой брат.

– Тебя ввели в заблуждение. – Она внезапно прервала речь, и слезы ручьями заструились по ее щекам. Всхлипнув, она продолжила:

– И самое страшное даже не то, что ты мог подумать обо мне такое, а что ты способен такими холодными глазами смотреть на меня.

В Людовике тотчас проснулась прежняя жалость к бедной кузине, такой хрупкой и изнуренной выглядела она после всех выпавших на ее долю за последнее время испытаний. Он подошел к ней и обнял за плечи.

– Генриетта, – сказал он, – может быть, ты сделала это просто по недомыслию.

– Я ни перед кем не грешна. Ни за что и ни при каких обстоятельствах я не выдала бы кому бы то ни было твоих тайн. Неужели ты так и не понял, что единственное мое желание – служить тебе.

– Мне и Чарлзу.

– Да, я его люблю, пусть это предосудительно. Но он никогда в жизни не попросил бы меня об услуге, которая хотя бы косвенно могла поставить меня в двусмысленное положение и которую по моему разумению не следует делать.

– Итак, ты сказала, что любишь Чарлза. Об этом мне было известно и раньше. А как насчет Людовика?

– Я люблю вас обоих.

– Разве можно любить сразу двоих?

– Он мой брат.

– А я, Генриетта?

– Ты… ты человек, с которым я хотела бы провести остаток своих дней… если бы это было возможно.

– Женщины, как правило, любят таких мужчин больше, чем братьев.

Она не ответила, и он нежно поцеловал ее щеку.

– Я ошибался в отношении тебя, Генриетта, но теперь клеветники будут наказаны. Но однажды может настать день, когда тебе придется решить, кого из двух королей ты любишь больше.

– Надеюсь, этот день не наступит. Он взял ее руки и поцеловал их.

– Это было бы величайшим счастьем для меня – знать, что мне принадлежит первое место в твоем сердце, – сказал он. – Что ж… однажды я, быть может, и смогу в этом убедиться…

Но на этом злоключения Генриетты не закончились.

Графиня Суассон, поправившись, казалось, пожалела о своем великодушном признании. Людовик не выполнил обещания наказать де Варда, и тот по-прежнему оставался в силе. Генриетте стало известно, что они уже вдвоем вознамерились опорочить ее в глазах короля; де Бард потому, что знал о ее ненависти к нему и осознавал невозможность сделать ее своей любовницей, графиня – потому, что теряла разум от близости с де Бардом, и чтобы угодить ему, была готова на все.

Генриетта чувствовала, что Людовик по-прежнему относился к ней с недоверием и по-прежнему полагал, что она состоит в тайной переписке с братом. Вернуть доверие Людовика – эта задача казалась теперь ей самой главной, и, увы! – слишком трудноисполнимой.

К тому времени де Гиш вернулся ко двору. Людовик пошел на это при условии, что он не будет пытаться видеться с Генриеттой. Но влюбленный де Гиш не удержался и написал ей, и де Вард, притворившийся его другом, пообещал передать записку ей в руки.

Случилось это недели через две после рождения сына Генриетты, маленького герцога де Валуа. Она получила от де Варда записку, где тот уверял, что стал жертвой недопонимания и умолял встретиться с ним для объяснения.

Генриетта была взволнована, и, поскольку ей не терпелось раскрыть движущие мотивы интриги, затеянной де Вардом, она согласилась на встречу.

Но перед тем, как выехать в Сен-Клу, де Вард пришел к королю и попросил у него аудиенции. Извинившись перед его величеством за внезапное вторжение, он предложил королю прогуляться с ним по галерее, чтобы он, де Вард, смог привести некоторые доказательства того, что его предостережения были выслушаны недостаточно внимательно.

Людовик нахмурился, но, несмотря на раздражение, согласился последовать его предложению, и они пошли по галерее.

Де Вард начал:

– Сир, вы недооценили мои предостережения касательно мадам.

– Я не желаю возвращаться к этой теме.

– Ваше величество, позвольте мне сказать несколько слов в свою защиту.

– А кто вас обвиняет?

– Когда я открыл вам глаза на вероломное поведение мадам, вступившей в изменническую переписку с братом, моей единственной мыслью было послужить вашему величеству. Тем не менее ваше величество предпочло поверить уверениям мадам. – Де Вард поклонился. – Мне ничего не осталось, кроме как принять ваше царственное решение. Но только что ко двору вернулся месье де Гиш, клятвенно обещавший не видеться с мадам.