Мы шли уже два дня, стараясь шуметь как можно меньше и держаться ближе к чаще. Кое-где тропы пролегали через почти что непроходимые буреломы, и преодоление этих препятствий нас здорово замедляло. Свиньям тоже пришлось несладко, хотя местами они оказывались проворнее вооружённых воинов.

Скегги всё больше молчал. Он мало ел, плохо спал по ночам, мучился беспокойством, но ни в чём не признавался. Бледность лишь усилилась, но я полагал, что всё дело было в большом волнении перед ответственной битвой. Всё же от этого проклятого Омрика зависела наша дальнейшая судьба на Эглинойре. Мы поставили всё на этот город. А Скегги болезненно переживал неудачи и сейчас замкнулся в себе, лишь изредка подзывая к себе Исгерд.

До Новолуния оставался всего один день, и сила ведьмы иссякала, чтобы возродиться на растущей луне. Белокурая женщина ночами напролёт мастерила амулеты с защитными вязями, а днём отсыпалась во время привалов. Я помогал ей по мере сил, но моё колдовство здорово отличалось от женской ворожбы, и зачастую я мог лишь передавать Исгерд часть своей силы, чтобы напитать волшбой её творения.

В ночь накануне Новолуния, когда до Омрика оставалось около дня пути, мы с хускарлами собрались у костра. С нами была Исгерд, а вот Скегги куда-то запропастился.

— Где брат? — спросил я, бросив свой мешок у костра.

Ведьма подняла на меня усталые глаза и пожала плечами. Она даже перестала подводить их чёрной краской — руки дрожали от усталости, и вывести ровную линию не получалось.

— Прилёг отдохнуть, — ответила она. — Говорит, голова разболелась. Я предложила сделать для него целебный отвар, но он отказался.

Это было непохоже на Скегги. Брат отличался невероятно крепким здоровьем — мог выпить несколько кувшинов мёда, посостязаться в перетягивании верёвки, завалиться с двумя девицами, а наутро после всего этого прекрасно себя чувствовал и даже помогал плотникам с работой. Нравилось ему работать с деревом — брат умел вырезать дивной красоты узоры.

И уж тем более Скегги ни за что не упустил бы возможности провести вечер подле своих хирдманов. Какие бы тяжкие думы не терзали его разум, он всегда думал о людях, которых вёл. Вождь и хирд зависели друг от друга больше, чем могло показаться на первый взгляд. Люди должны были видеть его, питаться его силой, слушать его речи и, в свою очередь, питать его. Так это работало — и потому такая связь была священной и важной для всякого северянина. Скегги прекрасно знал это, поэтому каждый вечер выходил к костру и разговаривал с каждым. Подбадривал, выслушивал, судил и советовал.

Что-то здесь было не так. Я нутром чуял это, но не мог выразить словами. Чтобы проверить ощущения, я снял с пояса рунный мешок и, сосредоточившись на вопросе, запустил руку.

— Почему Скегги нет? — шепнул я.

Выпала перевёрнутая Когг. Та самая, что выпадала прежде, когда мы со Скегги взывали к богам на берегу Скелгата. Знак болезни и недуга.

Я быстро убрал руну в мешок, тронул Исгерд за плечо и наклонился к её уху.

— Идём со мной. Можешь понадобиться.

Ведьма кивнула, отложила плошку с растёртыми травами и направилась к палатке Скегги. Это нельзя было назвать шатром — лагеря мы разбивали в спешке и с расчётом, что не будем задерживаться. Поэтому просто сооружали навесы из ткани и лапника.

Костёр перед местом ночлега Скегги потух — лишь тлеющие угли подсвечивали землю. Значит, уснул. А может что и похуже.

— Давно у него голова болела? — тихо спросил я, когда мы подобрались ближе.

— Со вчерашнего утра жаловался, но говорил, что само пройдёт. Сегодня до обеда был бодр, а ближе к вечеру совсем раскис.

— Почему ты мне не сказала?

— Я что, сама отвар не сделаю? — возмутилась ведьма. — Пусть я не Вива, но тоже кое-что из целебных вещей умею. Как раз готовила травы, чтобы напоить его на ночь...

Скегги лежал на подстилке из Лапника, почти с головой накрывшись плащом. Брат спал, повернувшись набок, и дыхание его было неровным. Я подполз ближе и вляпался рукой во что-то мокрое возле его головы. Поднёс грязную ладонь к лицу, обнюхал. Рвота.

— Тошнило или кровь? — спросила Исгерд.

— Рвота. На что-то ещё он жаловался?

Ведьма неуверенно покачала головой.

— Вроде бы нет.

— Он испражнялся сегодня?

— Слушай, Хинрик, я ему не нянька! — громким шёпотом возмутилась женщина. — Мне он толком ни на что не жаловался, а в глаза ему я не заглядывала и не особо расспрашивала. У меня куча работы перед битвой, не до обнюхивания дерьма как-то было! Без Гуллы и Вивы и так едва справляюсь.

— Тише! — зашипел я. — Успокойся. Никто тебя не винит. Просто пытаюсь понять, что это могло быть.

Исгерд вздохнула и откинула светлую косу за спину. В отличие от Гуллы, она хотя бы быстро унималась.

— Прости, — тихо проговорила женщина. — Сама переживаю. Что-то у меня последние пару дней сердце не на месте. Думала, волнуюсь из-за похода и по сёстрам скучаю, а оно вот как...

Я приложил ухо к лицу брата и прислушался к дыханию. Прерывистое, словно что-то изнутри сжимало ему грудь. А сердце билось, словно птица, пойманная в клетку.