3

Бучила шагал по Нелюдову погруженный в черные мысли. На приветствия не отвечал, от поклонов отмахивался, на робкие просьбы скалил клыки. Какая-то сука пролезла в его, личное, едваль не родовое село и подменила новорожденного. Злодейство доселе не виданное. Нет, всякое бывало, конечно: лешаки лесорубов частями на ветках развешивали, русалки парней воровали, стая волколаков однажды коров вместе с пастухами на лохмотья кровавые порвала. Но это по первости, пока Рух силушку не набрал. Договорился о мире, с кем уговорами, с кем кровью великой. Тишина настала да благодать. А тут ребенка похитили. Окрестная нечисть с нелюдью на такое вряд ли решатся, опасаясь гнева упыря из проклятых руин. Бучила в своих владениях озорничать строго настрого запретил. Так и ему спокойней и они целей. Разве только молоденькие лесовики или мавки шалопутничать весною взялись? Этим знай одно баловство, ни почета ни уважения. Всегда найдется придурок без царя в голове, выросший на сказках о древних героях Холмеге и Суэнраве, грезящий новой Виерееварой — священной войной против всего человеческого. Огонек все еще тлеющий в печи полутысячелетнего противостояния и лютой вражды. Наслушавшись баек о старых временах сбиваются в шайки, грабят и убивают путников, жгут церкви, нападают на деревеньки и хутора, оставляя после себя пепелища и обезображенные тела. Кончают всегда одинаково — войска загоняют банды в лесах словно крыс и тогда, взятые живыми нелюди, идут на костер. Кто с гордо поднятой головой, кто обгаживаясь и умоляя простить. Тогда становится ясно, в самом главном люди и нелюди одинаковы. Старуха с косой расставляет всех по местам.

Рух миновал разлегшихся на дороге свиней. Те и ухом не повели. Огромный боров что-то жевал, утопив рыло в жидкой грязи. Даже обидно. Кошки и собаки чуют упыря издали, а свиньям плевать. Что есть ты, что нет. Хоть сто чертей прыгай вокруг. Недаром хряки считаются вместилищем Дьявола, а ведьмы пользуют этих тварей как ездовых. Жиды, и сарацины, на жидов глядючи, свинятину вообще не едят, бояться с нечистым мясом демона проглотить. Сушеный свиной пятачок — лучшее средство от сглаза, по внутренностям черного борова лучше всего в будущее глядеть, закопанная перед домом в полнолуние свиная шкура будет три лета на себя все беды и горести забирать. А если на четвертое лето шкуру ту выкопать и соседу на поле бросить или под избу, то несчастий сосед выше крыши хлебнет. А можно свинку попросту съесть. Такая вот полезная тварь.

Кривая улочка вывела на окраину. Покосившиеся, потемневшие от времени избы остались за спиной, Руха накрыла тень заброшенного овина: расплывшегося, вросшего в землю, с прохудившейся крышей, густо заросшего крапивой и зеленым плющом. Новый овин срубили многие лета назад, мужики грозились старый разобрать на дрова, но дальше разговоров дело не шло. Даже близко старались не подходить. Овин место колдовское, напоенное хлебным духом, намоленное несчислимым числом голодных годов. Это ведь все равно что церкву снести… Так и стоял старый овин, став домом для мышиного племени и воробьев. А еще домовых, облюбовавших развалину для сходок и всяческих нужд.

Рух изломал сухие стебли, согнулся в три погибели и забрался в овин. Внутри царила зыбкая полутьма, истыканная косыми лучиками света, падавшими из дыр в потолке. Пахло соломой и пылью. Перекосившиеся стены и провалившаяся крыша свили лабиринт ходов, нор и укромных углов. Явственно слышался тихий, многоголосый то ли скулеж, то ли плачь. Глаза нещадно слезились, привыкая к перепаду дневного света с подрагивающими, душными сумерками овина. По левую руку зашуршало, посыпалась сенная труха. Бучила протер глаза, перед ним, в развязной позе, уперев руки в боки, стоял домовой. С виду сущий человек, только махонький, Руху где-то по причинное место, с лицом заросшим короткой, буренькой шерсткой. Этим мехом домовики покрыты с головы до пят, включая ступни и ладони. Одет в рубаху на выпуск, полосатые порты и лихо заломленную набекрень шапку. На ногах короткие сапожки, расшитые бисером. Ага, из молоденьких, значит, старые домовые обувки не признают. За поясом топорик, глазки внимательные и цепкие. Рожа нахальная и продувная. Нахальство и раздутое самомнение — наиглавнейшие добродетели домовых. Но бабенки у них симпатичные, того не отнять, мохнатенькие и ласковые. На прошлую Купалу к Руху подбивала клинья одна, едва отвязался. Это ведь словно кошку етить, такое поганство даже для вурдалака грешно.

— Куды лезешь? — домовик презрительно сплюнул под ноги.

— Доброго дня, — мило поприветствовал Рух, подавив желание снести недомерку башку.

— Поворачивай отсель, — насупился домовой.

— Я к Авдею, — козырнул Бучила знакомствами на самых верхах.

— Не до тебя ему, уходи.

— А ты всеж позови, — Руха всегда бесили эти вечные пререкания. Мнят из себя больше чем есть, грубят постоянно и злобствуют. Из-за низенького росточка, видать.

— Ага, побежал, — фыркнул домовой.

Рух закусил губу, намереваясь отвесить нахальцу пинка. Негоже в чужой дом силой идти, но если пес у хозяев дурак?

— Чего тут, Мирон? — из пахнущей мышиным пометом дыры вылез второй домовой: всклоченный, растрепанный, по уши заросший бородой, собранной у рта в косички. На упыря внимания не обратил.

— Вона, нечистая принесла, — кивнул на гостя Мирон.

— Человече? — изумился напарник.

— Сам ты человече, варежка мохнатая, — сказал Рух.

— Кто варежка? Ты пошто лаешься? — домовой закипятился и попер на Бучилу, выставив кулаки.

— Тихо-тихо, — Рух примирительно поднял руки. — Ты меня не замай. Нашел человече. Сами-то в сапогах. Нешто очеловечились?

Домовые смутились, запереглядывались, бородатый растерянно поковырял пальцем ладонь.

— Ты это, дурика не гони, — предупредил Мирон и тут же нашелся. — Пращуры наши в сапогах хаживали, когда людишки еще срам листочками прикрывали. То в книгах старинных написано.

— Глянуть можно? Я книги страсть как люблю, — промурлыкал Бучила.

— Не твоего ума. Сказано писано, значит и есть. Хошь верь, хошь не верь, мне твое мнение мало волнительно. А сапоги потом людишки у нас отобрали, хотели домовиков исконной одежи лишить. А хрен там, вот они, сапожки! — Мирон притопнул каблуком.

— Ясно, — поспешил согласиться Рух. — Лясы долго будем точить? Меня, между прочим, Авдей дожидается.

— Прямо и дожидается, — напрягся бородатый и толкнул второго в бок. — Ты это, Мирошка, слышь, дойди до Авдея, спроси.

— Сам и иди, — набычился Мирон. — Авдей дюже злой.

— Вы собачьтесь-собачьтесь, — улыбнулся Бучила. — Авдей прознает, как гостя на пороге мурыжили, доложить не подумали, враз подобреет, мое слово верное.

Бородатый оказался умней, толкнул Мирошку и юркнул в дыру. Отсутствовал не долго, Рух даже заскучать не успел. Мирон зыркал исподлобья и ворошил носком исконно домововского сапога сенную труху. Иногда настораживался, прислушивался и кидал ладонь на оголовье топора. Господи, аки дите с мохнатым мурлом…