Бучила вошел за ограду, в груди остро и неприятно кольнуло. Он поморщился, стараясь не глядеть на кресты. Намоленное место железом каленым нечисть всякую жжет, долго не выдержать, если соломки кое-какой заранее не подстелить. Рух не подстелил, некогда было, теперь надо дело обтяпать быстро и чисто, пока не свернуло в бараньи рога. Отца Иону, попа нелюдовского, надо бы за ворота истребовать, да не пойдет сколь не зови. А без попа никуда, дите украденное надо в церкви вымаливать, другого выхода нет. Иона человек неплохой для попа, только упертый и себе на уме. Но договориться с ним можно. До Ионы был отец Тимофей, веры и честолюбия преогромнейших человек, великими свершеньями грезил и должностями. Может даже митрополитом стать помышлял. Тесно ему было в Нелюдово, не мог себя проявить. Оттого пил безмерно, а похмелившись, перед иконами спину до крови плеткой стегал. Поскучал-поскучал и ушел, однажды, в Гиблый лес нечисти божье слово нести. Святой человек и здорово преуспел. Следующим утром у ворот лукошко нашли, а в нем куски отца Тимофея, косточки разные и потрошки. Многого не хватило. Тогда и прислали Иону, попа молодого и без амбиций. В мученики не рвался, в церкви тихо сидел, с Бучилой старался пути-дороженьки не сводить. Понял — здесь, в дебрях нечистых, без Заступы не обойтись. У всех еще на памяти Прокудино, село в пяти верстах по реке. Местный поп своего Заступу извел, так и зима не минула, опустело село, кого выкосила гнилая болезнь, кого чудища пожрали, кто обратился в бега. Остался батюшка без паствы, среди могильных ям и ветшающих изб, умишком тронулся и одичал. Видели его голого, косматого, грязного, жрущего падаль на полянах лесных. Потом сгинул, но до сих пор рядом с брошенной деревней, нет-нет, да слышали редкие мимохожие надрывный, жалостный вой.

Рух остановился, не дойдя до церкви десяток шагов. В животе ныло, голова пошла кругом, макушку пекло. Он покачнулся, едва не упав. Тихо-тихо, сейчас полегчает ужо… Дорога в храм открыта для самого закоренелого грешника, хоть сам Сатана приходи, Господь милостлив, всегда оставляя единственный шанс. Любая нечисть может зайти, муку великую перетерпев и злобу за порогом оставив. На словах легко, а на деле…

— Иона! Иона! Выйди на час.

В церкви плавала темнота, подернутая россыпью горящих свечей. Зыбкий свет странно приманивал, сливаясь в оранжевую с чернотой пелену. Рух с трудом оторвал взгляд и снова позвал:

— Иона!

Поп тянул время, вроде как дела у него неотложные есть и до упыря поганого ему недосуг. Угу, деловой… Бучило коробило от ожидания, обычно ведь к нему с поклоном идут, а тут униженье одно, и перед кем?

В дверях появился батюшка, тощий, сухощавый, высокий, черная ряса обвисла на нескладной фигуре. Борода куцая, нос крючком, глаза строгие.

— Приветствую, отче, — поклонился Бучила.

— Паясничаешь? — подозрительно сощурился поп.

— И в мыслях не было.

— Уходи.

— Не затем пришел, чтоб уходить. Да и с чего бы? Вдруг исповедоваться хочу? Заблудшая овца стада Господня, ты, как поп, должон выслушать и истинный путь указать.

В глазах Ионы вспыхнул интерес и тут же пропал. Голос посуровел:

— Уходи Заступа, грешно шутки такие шутить.

— Так не до шуток, — заговорщицки подмигнул Рух. — Мы ведь на одной стороне.

— На одной? — Иона надрывно вздохнул. — Якшаюсь с тобой, а от того порой и не знаю кому служу, Богу иль Сатане.

— Всё от Бога, — назидательно изрек Бучила, вспомнив науку призрачного Антония.

— Богословские беседы я с тобою, упырь, не стану вести. Прошлого раза хватило.

— Вдругорядь боишься продуть? — ухмыльнулся Бучила. — Так я не виновный, если святое Писание знаю получше тебя. Может мне в попы податься, Иона?

— Уходи, Заступа, не мучай, — умоляюще попросил монах.

— Да ты не спеши, зубоскальство мое от печалей больших. У Лукерьи Ратовой, дите подменили, слыхал?

Батюшка подался вперед, глаза полыхнули жадным огнем.

— У Лукерьи?

— Ну. Знаешь ее?

Невинный вопрос заставил Иону смутиться. Бучиле показалось, что у монаха слегка запунцевело лицо. Чего это он нежный какой?

— Я всех прихожан должен знать, — строго отозвался батюшка. — Это тебе еда и еда, а мне дети они. Говоришь подменили?

— Как бог свят.

Иона поморщился от богохульственной клятвы.

— Точно?

— Проверено, натуральный подменыш у ней.

— Ох Лукерья, Лукерья, только, вроде, наладилось все. Знать плохо село стережешь? — не понятно чего было больше в голосе Ионы, горечи или насмешки.

— Знать плохо, — согласился Бучила.

— А от меня надо чего?

— Мать еще может дите отмолить. Пусти в церковь на три ночи, Иона.

Иона посмотрел пристально, пожевал губу и сказал:

— Хочешь Лукерью с нечистью тягаться заставить.

— Я рядом буду.

— Это страшнее всего. Не выручить ребенка, так Лукерье и передай, Бог дал, Бог взял.

— Надо попробовать.

— Гордыня взыграла? — прищурился Иона. — Отступись, Заступа, тебе все едино, души нет, а Лукерью не трогай, она и без того горя хлебнула лишка. Муж сильно тиранил ее.

— А мне она другое плела, — удивился Рух. — Мол сильно любит, уважает и вскорости с подарками ждет.

— Может и ждет, кто этих баб разберет, — неопределенно пожал тощими плечами Иона. — Петька Ратов греховодник и душегуб. Был хороший мужик, роботящий, а потом понесло, Лукерью бил смертным боем, ходила вся в синяках, измывался по всякому, в избе на цепи железной держал, чтобы люди не видели. Говорил я с ним, стыдил, убеждал, карой небесной грозил. Куда там — стоит, кивает, вроде слушает, а сам далеко-далеко. Я к нему спиной повернусь, так страх какой, не приведи Бог. Последний раз он меня с крыльца спустил и палкой отстегал словно шелудивого пса. Смех Петькин, сатанинский, до сих пор в ушах. Боялись его в селе, нравом крут, на расправу скор, чуть что в драку лез. А если рожу побьют, то обидчика непременно подстережет, да голову раскроит. Пить крепко стал, неделями из запоя не выходил. Зимой, на ярмарке пропился до исподнего, и к соседу, Фролу Камушкину, в избу залез, набил котомку добра. А тут Фрол с женой и пришли. Зарубил обоих Петька топором и убег, поймать не смогли. Говорят видели его в Москве, в кабаке, в компании срамных крашенных баб и разбойного вида мужиков. Деньги швыряли горстями, вино пили, дрались. Может и обозналися люди.