— Нету у меня никого, — Кохтус уставил белые, ничего не выражающие глаза. — Нету и все.

Лешонок мерзко скалился, выглядывая из — за старшего и показывая мелкие, желтые зубы.

Рух глянул внимательно. Знает коряга старая, знает, а сказать не скажет, напуган до чертиков. Страшно подумать, кто может напугать лешака кроме любимой жены. Давить бесполезно, только еще больше закроется.

Кохтус молчал, глядя куда-то поверх упыря. Лешонок сдавленно шипя, устроился гадить прямиком на тропе. Вот дитя леса, ни совести ни стыда. Ждать окончания просрачки смысла Рух не нашел.

— Прощай Кохтус.

— Прощай упырь.

— Увидимся.

— Не дай Бор, — леший повернулся и засеменил в чащу, неуклюже переваливаясь на одеревенелых ногах.

— Ну и вали в жопу, — вполголоса сказал Рух и быстрым шагом пошел к опушке. Если обманул, так мы с тобой потом по другому поговорим, шишка тупая. В поясницу шмякнулось мягкое. Бучила обернулся и тяжко вздохнул, увидав что сучий лешонок запустил в него ошметком дерьма. Образинка скалилась и довольно поухивала. Рух предпочел внимания не обращать. От леса есть несомненная польза — все остается в нем.

5

Личную библиотеку Рух оборудовал в самом дальнем зале первого яруса. Сухая, хорошо проветриваемая комнатушка, без дыр в стенах и потолке. Сюда не проникала талая и дождевая вода, не насыпал по самые яйца снег и солнечный свет не портил чернил. Густая тьма пахла бумагой, пылью и ветхими кожами. Из мебели круглый стол, заваленный свитками, лавка и единственная полка с главными Бучилиными сокровищами — чертовой дюжиной книг. Рух бы и больше с превеликим удовольствием натаскал, да книги на вес золота стоят и купить их редко удается кому. Всего тринадцать книг у Руха, но это, по нынешним временам, библиотека немалая.

На столе, возле раскрытого «Евангелия», стояла масляная лампа, дань памяти былым временам. Бучила, с его ночным зрением мог прекрасно читать в темноте, но теплый, помаргивающий свет создавал неповторимый уют, грея мертвую душу. На этот раз лампу зажигать он не стал, некогда, да и не рассиживаться пришел. Рух опустился на лавку и тихонько позвал:

— Антоний. Антоний.

Страницы «Евангелия» зашуршали словно под легким дуновением сквозняка, из книги завихрился сизый дымок, через мгновение оформившийся в полупрозрачную тень человека с острым лицом и козлиной бородкой. Призрак монаха Антония, двадцать лет назад зарезанного не пойми кем в трех верстах от Нелюдова. Антоний был человеком умным и образованным, направлялся из Москвы в Новгород богослужебные труды изучать. Шел, да не дошел. Бучила давненько подметил — чем грамотней человек, тем больше с башкой нелады. Взять Антония — писать обучен, разумеет латинскую речь, страсть сколько книжек прочел, а толку с гулькин хренок. В книгах тех писано как апостолы за Христом таскались, как иудеи разнесчастные мыкались, да как поклоны правильно бить. Житейской сметки в них ни на грош. Потому Антоний и поперся один, не дождавшись попутчиков, думал Господь сбережет. Угу, спас. Господь дурачков любит видать, раз старается их при себе, на облачках пушистых держать. Но и тут Антонию не свезло, смерть подлую принял, тело осталось в лесу догнивать и поднялся он умертвием неупокоенным. Людишки стали жаловаться на призрака — кровопийцу. Рух изводить монаха не стал — пожалел, поселив безобидного и пугливого призрака у себя. Вреда от него никакого, а польза огромная.

— Ну как посмертная жизнь? — спросил Рух.

— Тщетна, — вздохнул призрак. — Пытаюсь понять задумку божию и не могу, глуп я и грешен, завис между землей и небом. Ни в аду ни в раю.

— А вдруг это пекло и есть? — Бучила неопределенно повел рукой.

— Богохульство, — отпрянул монах. — Господь создал этот прекрасный мир.

— Прекрасный мир где матери торгуют детьми, а голод, болезни и войны косят народ? По мне так вышел совсем неплохой ад.

— От людей то, не от Бога, — понурился монах. — Бог любить завещал.

— А люди не от бога?

— Всё от Бога, — Антоний подернулся рябью. — По заповедям жить надо и верить в спасение душ.

— Ну-ну, — хмыкнул Бучила. — Я вот слыхал в Индии тыща богов, а ни ада ни рая нет, помер человек, погнил маненько в земле и душа фьють, в тварюшку какую переселилась — в обезьяну поганую иль в червяка. Верил бы ты в тех богов, сейчас бы не призрачнил бесприютно, а серым зайчишкой по травке скакал, на зайчиху похотливыми глазами косил.

— Спаси, Господи! — Антоний отшатнулся в ужасе.

— А мне нравится. — загорелся Бучила. — Надо бы всех богов отменить и новое исповеданье создать, чтоб для всех и без глупых ограничений. Чего хочешь твори и ничего тебе за это не будет.

— Ересь! — вспылил монах. — Смотри Заступа, взойдешь на костер!

— Мучеником новой веры? Я только за.

— Сатана тебе мысли вложил.

— А может Господь! — Бучиле доставляло удовольствие мучить несчастное привидение. А то сидит в темноте, скучно, наверно, ему. — Ты ж говорил всё от бога.

— Оставь Заступа, не мучай, — взмолился монах. — За тем пришел? Богопротивные беседы вести?

— Просто к слову пришлось, — повинился Бучила. — Дело к тебе. Знаю, с нежитью местной ты не в ладах, да вдруг услышишь чего. Дите в селе подменили, а кто, не ведаю.

— На дите невинное покусились, — охнул Антоний. — На святое?

— Ага, на него, — кивнул Рух. — Ну так чего, вызнаешь для меня?

6

Бревенчатая громада пятиглавого храма Преображения Господня накрыла Руха ажурчатой тенью. Крест на колокольне отсвечивал золотом. Нелюдово село богатое, купеческое, оттого и церковь, славная на всю округу убранством и красотой, вознеслась на пригорке с закатной стороны села, опоясавшись могильными камнями погоста и старыми вербами. Высокая, статная, рубленая из трех вершковой сосны. Один вход, окон нет, с колокольни далече видать, одновременно храм Божий и крепость, последняя опора, ежели подступится враг. Все старые церкви — крепости, оттого что как ни год на Руси так усобица, как не усобица, так большая война. Прежняя церковь сгорела в правление московского царя Василия Темного, множества зла причинившего новгородской земле. Окаянный слепец вторгся в новгородские волости, полыхнули деревни и города, снег покраснел от крови, союзнички псковичи, сговорились с Москвой и ударили в спину. Война и смертоубийство охватили землю, дым сотен пожаров застил небеса. Не убереглось и Нелюдово, осталось пепелище одно, хорошо народишко успел укрыться в лесу. Васька Темный получил по зубам и убрался, а за грехи его, на московитов обрушились голод, засуха и чума. Нелюдово возродилось в том же году, разрослось и окрепло, пустив крепкие корни. А церкву отстроили на зависть другим. Вот только с росписью вышла промашка. Уж больно хотели невиданную красоту навести. Отрядили в Новгород самых умнейших и сметливейших мужиков, сыскивать мастера фресочных дел. Те помыкались, казну поспускали, насмешек наслышались. Хотели уж уезжать, да смилостивился Господь, мастер сам в кабаке их нашел, назвался Андреем Красным, бумагами в рожу потыкал, где писано было, что обучался он иконописи в самой Византии и здорово руку набил. Хорошие были бумаги, внушительные, испужались тех бумаг мужики, хоть и грамотными отродясь не бывали. Мастер отвел нелюдинских хватов в соседнюю церковь, которую только расписывать завершил. Мужики обомлели от той красоты. Мастер и настоятеля притащил, богобоязненного и тихого, маленечко даже от переизбытка святости не в себе. «Я-ли», — спросил мастер настоятеля. — «Церкву святую расписывал»? Закивал монах чинно — «Да-да, истинно так. Лепо иже на небеси». Тут и растаяли мужики, ухватили художника пока кто не переманил, сговорились, ударили по рукам. Домой воротились в радости великой, иконописца сыскали, да деньгу сэкономили. Мастер в церковь не велел заходить, работа мол тонкая, глаз посторонних не требует. Два месяца храм расписывал, пил без меры, жрал в три горла, спал на перинах, девок тискал, ни в чем отказа не знал, а потом взял и пропал в одну ненастную ночь. Хватились его, в церковь пришли и завыли. Сволочь эта вместо фресок с мучениками и херувимчиками, испохабила стены отвратными видами совокуплений и оголенных бабищ. Поп тогдашний в обморок хлопнулся. Оказался благочестивый мастер Андрей пройдохой и плутом, каких поискать. Спер три кандила серебренных, потиры жемчугами отделанные, раку золоченую с частичкой мощей святого Пантелеймона и не прощаясь отбыл в другие края. Хватились нелюдинцы, отрядили погоню, да куда там, ищи ветра в поле… Бросились в новгородский монастырь, а монах тот оказался вовсе не настоятелем, а послушником, умишком и по правдости тронутым, только не от святости благостной, а по причине пробития в позапрошлом годе на торжище беспутной башки. Отныне на любой вопрос он с превеликой важностью отвечал: «Да-да, истинно так. Лепо иже на небеси». Хоть о соитии с поросенком у него испроси. Так полоумненького и прозвали монахи между собой — Лепоиже. Остались нелюдинцы с похабными фресками, которых бы устыдиться сам Сатана и с великой обидой на всех служителей разнообразных искусств. Пришлось другого иконописца искать и уж за ним пуще чем отец за дочкой-вертихвосткой следить.