А после я выдыхаю тихо:

– Увези меня отсюда. Пожалуйста.

Айден не шевелится. Застыв, словно истукан, он медленно опускает голову, чтобы взглянуть на меня. Я начинаю осознавать наше положение и тут же отлипаю от него, глухо бурча извинение.

Он ничего не отвечает. Просто аккуратно берёт меня за руку и выводит из уборной. Слепо следуя за ним, я поражаюсь, как легко он проходит сквозь толпу. Хотя с таким внушающим внешним видом… наверное, люди расступаются перед ним сами.

Прохлада улицы приятно остужает кожу, а внезапно отступивший от разума омут сулит мне надежду, будто бы я смогу справиться сегодня без полного позора. Будто бы я смогу держаться молодцом. Но пока мы идём к машине, перед моими глазами прокатывается третья волна темноты. Последняя. Я даже не успеваю осознать, почему Айден вдруг останавливается и хватает меня уже обеими руками.

Мгновение – и вот я уже в машине, на задних сиденьях. Под моей головой лежит что-то мягкое и плотное одновременно. Только по прикосновению ткани к щеке я узнаю пиджак Айдена и тут же раскрываю глаза.

Сам он сидит за рулем. На нём белоснежная рубашка, в районе груди я замечаю ремни портупеи для оружия. Судя по всему, мы в пути уже какое-то время: городской пейзаж за окном успел смениться полем и мелким подлеском. Айден спешит, ведёт машину с ощутимым превышением скорости. Я глубоко вдыхаю и тут же сталкиваюсь с весьма серьёзной проблемой.

С трудом приняв горизонтальное положение, я крепко сжимаю челюсть. Ужасный рвотный позыв скручивает органы не только в животе, но и будто бы во всём остальном теле.

– Останови машину, – выдыхаю я с трудом, так как язык всё ещё деревянный, – если не хочешь потом убираться.

Айден кидает на меня быстрый взгляд через зеркало заднего вида и кивает. Сначала он просто перестаёт набирать скорость и только потом плавно прожимает тормоз. Машина останавливается на обочине медленно, без резких толчков, но времени у меня катастрофически мало.

Я путаюсь в собственных ногах. Шиплю и стягиваю чёртовы туфли напрочь, босиком выбираюсь из машины и тут же оборачиваюсь. Как я и предполагала, Айден покидает водительское место и намеривается идти за мной.

Ну уж нет. Хватит с меня позора на сегодня.

– Оставайся в машине! – рявкаю я грозно. В трезвом состоянии я бы нашла другой способ убедить телохранителя, но сейчас я конечно же уверена, будто бы мой голос звучит достаточно угрожающе. – Понял меня? Ни шагу за мной.

Даже босиком мне всё так же трудно ходить. Не стоило мешать все эти коктейли и пробовать шоты… пускай первый, самый жёсткий этап опьянения уже миновал, я понимаю, что моя смелость будет аукаться мне ещё как минимум сутки.

Я не успеваю дойти до линии деревьев или хотя бы кустов. Просто наклоняюсь вперёд, практически посреди поля, и извергаю хотя бы часть этой отвратительной жижи, которую сама же вливала в себя этим вечером. Мне настолько плохо, что, если бы меня убило прямо здесь какой-нибудь чёртовой молнией, клянусь, я не была бы сильно против.

Когда меня наконец перестаёт выворачивать, я выпрямляюсь и пытаюсь отдышаться. Я надеюсь, что хотя бы сейчас Айден имеет совесть не смотреть в мою сторону.

Как же стыдно. Ужасно стыдно. За всё, что было сегодня. За этот треклятый алкоголь, за мои барьеры, за этот мой… приступ. И в конце концов за тошноту.

За меня саму вообще.

Когда я, ковыляя на неровной почве, возвращаюсь к машине, Айден всё ещё стоит возле водительской двери. Он подходит к переднему бамперу и кивает мне:

– Посиди. Подыши воздухом.

Я слишком вымотана, чтобы спорить. Преодолев ещё несколько шагов, я неловко сажусь на капот. Машина всё ещё заведена, тихий рокот двигателя почему-то навеивает на меня спокойствие. Краем зрения я вижу, как Айден открывает пассажирскую дверь и что-то достаёт с задних сидений. Секундой позже он протягивает мне бутылку с водой, заранее открытую.

Как же это кстати. Я жадно отпиваю несколько глотков, в то время как Айден присаживается на капот рядом со мной. Только сейчас я осознаю, как же сильно меня трясёт – буквально колбасит. Похоже, он тоже это замечает, ибо тихо произносит:

– Похоже на алкогольное отравление. Зачем столько пить?

Мне нечего ему ответить. Что я, пущусь в объяснения, что таким образом я пыталась ослабить прутья своей же собственной клетки? Смешно. Театрально.

И горько. Уже не метафорически. Может, просто потому что меня недавно стошнило.