Я вновь опускаюсь на землю, снисхожу к тому, что рядом со мной. Я думаю, если бы работающие с Басовым люди были заменены безотказными и всепонимающими ребятами, он бы, наверное, был счастлив. Почему же я почти заболеваю, когда он не просит остаться меня после шести? Почему в такие вечера мне дома неуютно, зябко? Зато какое наслаждение сидеть в его кабинете, считать или чертить и украдкой наблюдать за ним, делающим самое важное дело на земле — свое дело!

Я должна входить в его жизнь медленно-медленно. Чтобы он, оставшись один, вдруг остро почувствовал отсутствие человека, с которым ему только что было хорошо.

— Что у тебя с родителями? — как-то спросил он. — Не жалуешь?

— Не жалую, — сказала я.

И поведала ему историю наших взаимоотношений. Он удивился, ему захотелось пожалеть меня. Но он не знал, как это делается, и лишь тяжело вздохнул. И крепко сжал мне ладонь, когда подошел мой трамвай.

Пригрело солнце, и я решила вернуться с работы пешком. Сказать правду, мне очень надоело чувствовать чужие локти в салоне трамвая или автобуса. Март стоял во всей своей голубой прелести. И травка зеленела, и солнышко блестело, и ласточка, наверное, была где-то в пути. До дома я могла дойти по железной дороге, по шпалам — забытое детское ощущение! Расстояние между шпалами почти равно длине моего шага. Я шла быстро, и скоро мне стало жарко и я сняла плащ и расстегнула кофту. Над рельсами висел сверкающий медный провод, а шпалы теперь были серые, железобетонные, фигурные, и наступать на них было не так удобно, как на деревянные. Прогрохотал пассажирский, обдав зеленым цветом, запахом машинного масла и туго сжатым воздухом. Застонали и умолкли рельсы, последний вагон, раскачиваясь, скоро уменьшился до размеров спичечного коробка. Тишина воцарилась, и я заметила, как парят рыжие бугры и дорожки, протоптанные в глине, и сама насыпь. Погожий день жадно вытягивал из земли воду. По низинам уже щетинилась трава, и купола персиковых и абрикосовых деревьев были бело-розовые, пышные.

Я шла и радовалась ощущению простора. На городской улице взгляд всегда упирается во что-то близкое. С насыпи же, огибавшей городскую окраину, было видно далеко: сплошь зеленое поле, как бы выхваченное и перенесенное сюда из лета. Оно потянуло меня как магнитом, и я сбежала с насыпи. Горизонт сразу сузился, поле утратило свою привлекательность, разбившись на миллионы отдельных ростков. Земля была влажная, не для моих легких туфель. Я села не на траву, а на камень. Почувствовала томление пробуждающейся земли, движение соков, мягкую хватку корней, упругую силу нежных стеблей, жадно пьющих весеннее терпкое тепло. Почувствовала себя одним из этих стеблей. Представила неизбежность того, что будет завтра: отцвету и пожухну, и свежая плоть отринет меня и займет мое место под солнцем. Естественно и просто займет, без лишних эмоций. Еще один поезд наполнил окрестность лязгом и грохотом. Куда-то мчались платформы с контейнерами и автомобилями, цистерны и пульманы с зерном. Потом вонзился в небесную синь большой сереброкрылый самолет и оставил за собой сизый шлейф сгоревшего горючего. Рев вырос в доли секунды до плотного, тяжелого звука, больно сдавившего барабанные перепонки, и оборвался, пронесясь надо мной подобно шквалу. Снова — тишина, но такая, которая напрягает нервы: вот-вот ее расколет новый, скрежещущий звук… Камень стал напитывать меня холодом. Я вновь забралась на насыпь, и шпалы устремились мне навстречу. Слева потянулся мрачный угольный склад. Я — до сих пор его клиентка, я не перевела свою контрмарку на газ и не мерзну в самые холодные зимние дни, когда давление газа падает почти до нуля.

Гулкий мост через Салар. Что осталось от стремительной, гордой, прохладной реки? Сточная дурно пахнущая канава, наполовину заполненная тиной. В детстве я бегала купаться на Салар, и воды в нем было до краев, а сейчас…

За Саларом ветка отходила на Ангрен, и рельсы начинали ветвиться в большую крону. Это станция Кызыл Тукумачи. Четыре или пять составов ждали отправления. Вагонам было тесно. Я обратила внимание на то, как две женщины брали с открытой платформы уголь. Каждая прихватила с собой два ведра, и они крали буднично, не таясь. Я подумала, что никогда еще не крала и не знаю, что должен испытывать человек, присваивающий чужое. Вдруг лязгнули буфера, и платформа с углем и женщинами медленно поплыла. Женщины побросали на землю ведра, а потом прыгнули сами, и одна долго не поднималась, а вторая тормошила ее и тянула, пока та не встала. Они подняли ведра и пошли, нелепо раскачиваясь.

За станцией потянулся какой-то шанхайчик, наследие военных лет. Халупки и хибарки теснились в беспорядке, и между ними не было дворов, только проходы. Когда такой шанхайчик пускали под нож бульдозера и на его месте ставили пяти- или девятиэтажки, сселяемые занимали в них все квартиры… Я стала вспоминать, где еще такие скопища лачуг. В Ташкенте их осталось не так уж и много, а когда-то…

Час промелькнул. А я стучу и стучу каблучками и не устала. Самочувствие отличное. Вот и наш район. Добротные одноэтажные дома, сады, виноградники — кусок старого города в окружении стекла и бетона. Уютный, милый сердцу район. Снесут, поселят на этажи — буду плакать. Сила привычки, данная, как сказал поэт, нам свыше. Привыкла — и не хочу ничего другого, хотя прекрасно знаю, что новые, с удобствами квартиры лучше. Спускаюсь с насыпи. Убогие питейные заведеньица, облепленные людьми. Вот где нужен бульдозер, и немедленно, сию же минуту!

«Жалуйся. Не соглашайся. Предлагай! — говорю я себе. — Не оставайся созерцателем. Тебе не нравится разливанное море спиртного — добивайся его уничтожения». Так я сама себя агитирую, сама себя накручиваю. До тех пор накручиваю, пока не зарождается и не крепнет убеждение, что не пить самой — мало.

Что у меня к Борису Борисовичу? И что у него ко мне? Милый нежный росток, с которым мне хорошо. Но не рано ли гадать, что этот росточек несет в себе? Неизбежность? Горечь разочарования? Свет немеркнущий? Вот опять размечталась… Упаду — будет больно. И пусть, и пусть! Не падать, не ударяться, не набивать синяков бывает куда больнее. Ибо когда кругом одни «не», это не жизнь. А Басова буду звать просто Борисом. Борик, мой Борик!

Нравится быть сентиментальной. Жалеть себя. Обвинять кого-то в себялюбии и лицемерии. Смаковать свое одиночество. Но хватит отвлекаться. Домой я все-таки пришла. Летом непременно поеду в Россию, где лес, речка, зеленые луга. Соскучилась по этой прелести.

Легла рано и долго-долго, наверное, до предутренней звездной тишины, лежала с закрытыми глазами. Думала, воображала. Витала. Где только не побывала и чего не видела! Теперь пытаюсь все это вспомнить. Ночь плывет, на дворе тепло, пряная свежесть весны льется в распахнутую форточку. В воздухе обилие четких, негромких звуков. Шаги припозднившегося прохожего. Милая воркотня парня и девушки, которые остановились на углу, у тополя. Дребезжание трамвая — сколько же отсюда до него? Тяжкий ход железнодорожного состава. И вдруг: «Граждане пассажиры! Совершил посадку самолет…» Это уже совсем издалека. Еще один прохожий, поющий: «Ты меня не любишь, не жалеешь…» Крикнуть вслед: «Иди сюда, пожалею!» Не крикну, не так воспитана. А почему — не так? Ведь есть, есть на свете человек, которому я нужна! Но как нам найти друг друга? Прошла минута почти полной тишины. Затем донесся какой-то хрупкий неопознаваемый звук. И я перестала ловить ночные звуки и вникать в них, я переключилась на другое. Вспомнила давно прошедшие зимы, и мальчиков на улице, и налепленные ими горы снежков. Они забрасывали ими нас, идущих в школу. Это были веселые минуты. Снежок, нацеленный в меня, — это первое острое мальчишеское любопытство. Мы шли вдоль деревянного забора, и снежки барабанили по нему, оставляя белые пятна, и больно ударяли в спину, ноги. Мои попутчицы, повизгивая, пускались наутек. А я даже не ускоряла шага. Мое презрение было вызовом, который надлежало примерно наказать, и весь огонь переносился на меня. Бах-бах-бах-тарарах! Я ставила портфель на плечо, защищая голову, и заставляла себя идти еще медленнее. Мальчишки сопровождали меня, осыпая снежками, улюлюкая. Выдыхались они метров через сто, и я входила в школу непобежденная, но мокрая от налипшего снега и награжденная множеством синяков. Потом мальчики подросли, и я почувствовала происшедшую в них перемену. По-прежнему встречая нас снежками, они теперь целились в тех, кому потом посылали записки, с кем танцевали на школьных вечерах. Снежков, предназначенных мне, становилось все меньше. Так я вошла в мир взрослых отношений.

Исчерпав эту тему (исчерпав на сегодня, завтра она снова встанет предо мной), я перенеслась в лабораторию. С недавних пор она мне нравилась, хотя необыкновенного в ней не было ничего. Я и не тянулась никогда к необыкновенному. Привычное, обыденное милее. Только в такой обстановке я могу быть сама собой. Раимов и Басов, их застарелый антагонизм. Лидер формальный и практический. Или я несправедлива к Раимову? Одно, и очень существенное, я уже подсмотрела. Для Раимова важно хорошо выглядеть. Вот его лаборатория, вот он, руководитель, и ни у кого к нему никаких претензий. Это его идеал. Отсюда повышенное внимание к форме, к тому, как себя подать. Возможности парфюмерии он использует как не просто дозволенное, но и рекомендованное к употреблению средство без тени сомнения или страха. Он меняется в лице, когда узнает, что кто-то из сотрудников плохо отозвался о порядках в лаборатории или о нем, ее начальнике. Тогда у этого сотрудника наступают нелегкие дни. Бориса Борисовича форма заботит мало. Его не волнует, как он выглядит и что о нем думают. У него и времени нет разбираться в таких вещах — он делает дело. У него пропадает всякий интерес к человеку, который плохо работает. По-моему, плохо работающий человек в его представлении и вовсе не человек, а так, недоразумение какое-то… И я целиком с ним согласна, хотя наш молодняк Басова не жалует за его чрезмерное радение. Они, видите ли, здесь никому ничего не должны…