— Танцы! — скомандовал Леонид.

И поднялся первый. Он был высок, но рыхловат, и я опять обратила на это внимание. Немедленно был включен магнитофон. Стол мы придвинули к стене. Танцевали что-то быстрое и вертлявое. Инна и Костя вытворяли чудеса. Все это походило на вычурные и первобытные, непредсказуемые телодвижения людей у жаркого костра после удачной охоты. Быть дикарем и проще, и приятнее, чем быть современным человеком, которого долго и нудно воспитывали семья и школа. Я смотрела и училась. А когда поняла, что постигать, собственно, нечего, смело ступила в круг, затряслась, задвигала руками.

— Верка, ты талант! — крикнула Инна.

Она перетрудилась и теперь жадно ловила воздух белозубым ртом. «Вот вам! — радовалась я. — Смотрите! Учитесь! Завидуйте!» На меня нахлынуло. Леонид вначале танцевал рядом, потом стал вертеть меня, как погремушку. Перебрасывая с руки на руку, заставлял падать на спину, перехватывая меня у самого пола. Это было эффектно, Костя нам хлопал. Надо было, чтобы Инна не задавалась. И я выкладывалась, чтобы затмить ее. И, конечно, поплатилась: не завидуй, Вера! В один из моментов, когда я опрокидывалась на спину, Леонид подхватил меня с опозданием, и я пребольно ударилась о пол. Я поднялась сама и не подала виду, что больно.

— Здорово! — сказал Леонид. — Извини, моя вина: люблю порисоваться.

Костя ощупал мой затылок и во всеуслышание заявил, что до свадьбы заживет, если, конечно, я не надумаю выйти замуж сегодня. Вообще юмор здесь не иссякал. Мы водворили стол на прежнее место. Появились чай и сладости, но мужчины снова потянулись к вину. Наконец после очередного тоста выяснилось, что все бутылки пусты. Наступила минута размежевания… Костик увлек Инну. Мы остались одни. Леонид медлил, мне же было любопытно, как он поступит. О Боре я не думала. Я ни о чем вообще не думала.

— Пошли? — сказал он. И выжидательно посмотрел на меня, не настаивая.

Он предлагал решать мне… За мной оставалось право надеть плащ и уйти, он бы не возразил. Близость с женщиной, видимо, не была для него событием. Я почувствовала это, но не обиделась. Напротив, это и подтолкнуло меня.

Я подала ему руку, и пустая комната приняла нас. Леонид зажег свет. Мы были в небольшом уютном кабинете с массой книг по архитектуре и строительному делу.

— Тушить?

У меня этого не было, кажется, десять лет. Обходилась, не умерла и стервой не стала. Десять лет! И опять — все случайно…. После света тьма была сплошная, потом обозначился прямоугольник окна. Зашелестели простыни, зашуршала одежда… Белье белым комом осело на пол. Холод объял меня, но стыдно не было совершенно. Я шагнула к дивану. Праздника не последовало. Я не вдавалась в подробности, я просто видела, что это не праздник. Можно было попробовать заснуть, но мне не хотелось спать с ним, а ему — со мной. Стенные часы пробили один раз. Мы оделись и скользнули в столовую. Стыд еще не навалился, не подмял. Леонид плеснул себе в рот остатки из чужого стакана, освежился. Сказал:

— Сейчас поймаем телегу, и я отвезу тебя.

Заботится. Мог бы не беспокоиться. Есть ли у меня сдерживающие центры, спросила я себя. Мне становилось нехорошо.

— Переживаешь? — заметил он. — Пожалуйста, не надо…

Многим ли он говорил подобные слова?

— Благодарю за внимание, но я не переживаю.

Мы вышли на свежий воздух. Апрельская ночь была чиста и прохладна. Мягкое прикосновение воздуха к горячим щекам было лучше всего того, что произошло. Черные кроны закрывали звезды. Я обозвала себя нехорошими словами. Не стало ни лучше, ни хуже. Никто меня не принуждал, но ведь никто и не удерживал. Почему же я внушила себе, что люблю Бориса Борисовича?

Такси мы поймали сразу же. Леонид молчал, словно мы давно были мужем и женой. А о чем, собственно, говорить? Что случилось-произошло? И все же пришло раскаяние. В эти дни я никому не смотрела в глаза. Ни с кем не заговаривала, только отвечала на вопросы. Инна, считавшая, что облагодетельствовала меня, раз или два попрекнула в неблагодарности. Я смолчала…

Чувствую себя привязанной к позорному столбу. Почему я сама себе неугодна? Потому, что живу без любви. Леонид обнимал меня бесстрастными руками. Словно прикасался к вещи. Или я слишком строга к себе, слишком привередлива? Ладно, он прикасался к вещи, а к чему прикасалась я? Я запрещала себе думать об этом, но проходила минута, и я убеждалась, что никуда от этого не ушла. Происшедшее воссоздавалось, мельчайшие детали всплывали и обволакивали. Тогда я кричала: «Хватит! Хватит этого вздорного самобичевания, никто этого не поймет!» Всю жизнь, сколько я себя помню, я копаюсь в себе, и это одна из причин моего несчастья. Проще надо жить. Но кто мне скажет-пояснит, как это — проще? Сегодня Борис Борисович трижды спросил, что со мной. А я не могла ответить ничего вразумительного. После второго его вопроса об одном и том же и моего жалкого лепета, не содержавшего ответа, я поняла, что он спросит меня об этом же еще раз, но все равно не сумела подготовиться. Мечтать теперь о Боре — низость и подлость. А Инна — светская дама: все у нее хорошо, смотрите и завидуйте! Я вот думаю о ней без уважения, а в душе рождается голос: «Не осуждай человека только за то, что он не похож на тебя». А разве я ее за это осуждаю? Только за ветреность и легкомыслие. А за непохожесть — люблю!

С Борей играть в шахматы не сажусь. «Я хочу обязательно доделать это и вот это!» И он отступается. Но я ловлю на себе пытливый его взгляд. Ему интересно, что со мной происходит и каким образом это может сказаться на моем отношении к нему. А не воображаю ли я, не придумываю ли? Да, придумываю: вдруг он решится на что-нибудь серьезное — и как буду выглядеть тогда я? Вот Инна, думаю я, прекрасно совместила бы Леонида и Бориса Борисовича. Двойной успех только поднял бы ее в своих глазах, только возвеличил бы. Почему же я вечно пребываю в разладе с собой?

— Вера, что с тобой?

У Бориса Борисовича добрые вопрошающие глаза. Я отвечаю, что у меня все хорошо, смотрю на него, стараюсь и взглядом сказать то же самое. А как хочется провалиться сквозь землю! Одна-единственная мысль клокочет во мне, и направлена она против меня. «Недостойная!» И мне жутко…

— Ты больна? — допытывается он.

— Я здорова.

— Ты будешь праздновать с лабораторией Первое мая?

Надо согласиться, и я соглашаюсь. До праздников еще три дня, а через три дня будет не так больно. Басов отходит, хмурый, озабоченный. Он неравнодушен ко мне, я ему интересна! Это открытие. Но оно лишь усиливает боль, делает ее пронзительной, нестерпимой. А у Инны на языке один вопрос: «Ну, и каково твое впечатление?» Я могу хлопнуть ее по плечу: «Ты золото, Инка!» Вот чего она ждет. Потому что она не такая, как я.