Знакомые песни! А почему и как это в них проросло? Все мы умеем правильно рассуждать, умеем правильно отвечать на вопросы о том, что есть долг, совесть, мораль и так далее. Но правильный ответ еще не есть убеждение. Вообще я не понимаю, как можно работать плохо и чувствовать себя хорошо. В моем сознании это не укладывается.

А пока и Варвара, и Инна украдкой почитывают «Юность» в рабочее время. Мальчики же наши лоботрясничают более откровенно. Почему для стольких людей работа — обязанность, но не первая необходимость?..

Потом я долго думала о Борисе Борисовиче. Он был рядом неотлучно, и синий беспредельный простор встречал нас распахнутыми объятиями. Мы побывали в самых романтичных уголках планеты. Сибирь с ее тайгой и сумеречным свечением снегов. Канада с нескончаемыми лесами и озерами. Гренландия, страна синего льда, и я с Борисом в одной палатке. По моей воле он становился охотником, рыбаком, золотоискателем, лесорубом. Я же готовила ему, а потом готовила для всей нашей семьи.

Из Гренландии мы отбыли на парусной яхте и, обходя айсберги, спустились в теплые моря, к островам, на которых растут пальмы. Мы плавали в море до приятной усталости, и кругом было столько солнца, и песок отмелей был мягок и чист. Затем была Африка. Мы приручили слона, и он вез нас сквозь джунгли и саванны. И чтобы не упасть, я крепко обнимала Бориса. Кстати, я обнимала Бориса везде: в тайге, на снегу, в палатке, на яхте, у костра, на пляже. Я не знала, куда направиться из Африки, и мы остались на какой-то очень зеленой поляне: с одной стороны была непроницаемая стена джунглей, с другой — полноводная река. Мы сидели у костра и смотрели на огонь, слушая джунгли и реку, и я обнимала Бориса. Ни на что другое моя фантазия уже не была способна.

Потом я как бы протрезвела. Журавль в небе, конечно, хорош, даже великолепен, но дистанция до него… Несбыточно все это! Вот так кончаются все мои фантазии: беру и сама их перечеркиваю, и возвращаюсь в тихую свою комнатенку. Все у меня здесь есть… Но я одна, одна, одна! Два дня назад я с Инной ехала на работу. Мы сошли с трамвая, она мне что-то говорила и вдруг как ударила:

— Смотри, жена Басова!

Нам навстречу шла женщина лет тридцати — тридцати двух, худощавая, стройная до зависти. Я оторопела. Я и подумать не могла, что она такая хорошенькая. Скользнула по нам безразличным взглядом и прошла мимо, машинально посторонившись. Я — и она! Я сникла.

— Какая женщина! — сказала Инесса. — Ослепил он ее, что ли?

Я промолчала. Значит, ничего у меня с Борей не будет… Болтают, что они не ладят, но это их дело. И нечего воображать, что он оставит ее ради меня. А его горячая ладонь на моей ладони? Раза два Инна предлагала познакомить меня с умными мальчиками. Я отказалась. Она посмотрела на меня как на дуру. Пусть! Видела я этих мальчиков. Ну, приглянусь кому-нибудь с пьяных глаз. Ну, сделает одолжение, пригласит в комнату, куда больше никто не войдет…

Лучше всего мне на работе. Борис Борисович рядом, и я спокойна и в состоянии горы своротить. Все мне дается легко, и идеи посещают меня самые неожиданные. Не раз уже Боря говорил: «А ты способная». Мне совершенно достаточно того, что он рядом…

Учусь играть в шахматы. Увлекаюсь, и останавливается время. Раза два, когда мы оставались работать сверхурочно, к Борису Борисовичу приходил специалист по испытанию конструкций в поляризованном свете, и они садились за шахматы и обо всем забывали. Я злилась, воспринимая это как непрошеное вторжение в мою личную жизнь. Но злиться я могла сколько угодно, запретить же этому инженеру играть с Борей в шахматы не могла. И тогда я поставила перед собой дерзкую задачу заменить его как партнера по шахматам. Когда-то в пионерском лагере я научилась передвигать фигуры. Красоты же игры открываются мне только сейчас. И вот я штудирую дебюты и разбираю партии выдающихся гроссмейстеров. Если бы кто-нибудь меня потренировал. Пешка, например, ходит вперед, она ужасно прямолинейна и не в состоянии свернуть со своего пути. Но и прямолинейная донельзя пешка таит в себе возможность перевоплощения. Конь избрал себе зигзаг, слон — диагональ, ладья — горизонтали и вертикали. Ферзь вообще всеяден. А как должна ходить я, живой человек, чтобы найти свое счастье? В судьбу, в прорицателей я не верю. Но живет теперь во мне мечта стать, на исходе партии, проходной пешкой, достичь заветной восьмой горизонтали и объявить мат неприятельскому королю, то есть моему одиночеству.

Да, на малое я никогда не замахиваюсь. Уж если иметь, так что-то стоящее, надежное, на всю жизнь. Можно сказать, нескромно думаешь! А кто из нас скромничает наедине с собой? Я маленькая, и никто не смотрит на меня, но вот я переступаю незримую черту, и все сказочно преображается: снег тает, зеленеет трава, мечты мои сбываются, ко мне идут за советом, за помощью. Уж не мечтаю ли я повелевать? Не мечтаю. Но если бы природа наделила меня таким качеством, я бы напрочь вытравила из людей воинственность, лишила бы порох свойства воспламеняться и взрываться. Сражайтесь сколько угодно, но только на стадионах!

Сегодня играла с Борисом Борисовичем. Мы долго заполняли какую-то таблицу, и я заметила, что он стал украдкой поглядывать на дверь. «Шахматный зуд!» — догадалась я. И, набравшись смелости, предложила:

— А не сыграть ли нам партию?

Он вытаращил глаза. Улыбнулся. Его улыбка вобрала в себя все оттенки снисхождения.

— Ладно, — согласился он, давая понять, что делает мне одолжение.

Мы быстро расставили фигуры, и я двинула вперед ферзевую пешку. Он опять улыбнулся, теперь удивленно. Новички, он знал, всегда двигали вперед королевскую пешку. Я очень старалась. Думала, не спешила. По дебюту даже получила преимущество. Еще бы, я так штудировала начала! Но как только кончились проторенные пути и началось испытание самостоятельностью, положение стало быстро ухудшаться. Я проморгала пешку, затем отдала ладью за коня. Фигуры черных нацелились на моего короля и забросали его шахами. Но тут в азарте погони он просмотрел потерю слона, и обстановка разрядилась. Он задумался. До этой подставки он не сомневался в выигрыше. Теперь защищаться пришлось ему, и он не нашел ничего лучшего, как объявить мне вечный шах. На его залысинах блеснули бисеринки пота.

— Задала я вам задачу, — сказала я, применяя психологическое давление. — Я отпустила вас с миром, но это в первый и в последний раз. Сейчас я выиграю.

— Но-но, Вера!

— А что? Разве я не молодец?

— Сейчас мы посрамим слабый пол и восстановим справедливость.

Он выиграл подряд две партии, увлекся и в третьей получил мат при полной доске фигур. Он покраснел от неожиданности. Я видела матовую комбинацию за несколько ходов и сидела как на иголках: вдруг он ее расстроит? Но у него была другая идея, и он ничего не заметил до объявления ему мата. Было поздно, и мы сложили шахматы. О таблице он не заикнулся. Мне стала ясна причина его задержек на работе. Ему нечего было делать дома. Его жена, такая элегантная и обаятельная, раздражала его, ему было холодно и неуютно в ее обществе. Но что это я думаю за него?