— Однако! — удивился он. — Наглядно и убедительно. Чтобы не мнил о себе. Чтобы не возносился!

— Можете мнить и возноситься.

Я достала фарфоровую чашку с врубелевской царевной-лебедем. Тончайший дулевский фарфор, произведение искусства.

— Боязно прикасаться, — сказал он, любуясь сиреневыми крыльями женщины-лебедя.

Голос Аллы Пугачевой проникал в душу, и оставался в ней, и согревал.

— А ты говоришь, Алла Борисовна вульгарна. Ну и что?

— Да, ну и что? — Я улыбнулась.

Борис пододвинулся ко мне и обнял. Я прижала голову к его груди. Услышала частые и гулкие удары сердца. Я медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза. Я увидела: синее, глубокое, нежное. И волны смятения, пожар смятения, раздвоенность.

— Не надо сложностей, — прошептала я. — Будьте самим собой и делайте только то, чего потом вы не будете стыдиться.

— Как ты догадалась, что я боюсь завтрашних приливов стыда?

— У вас глаза откровенные.

— Умница ты моя!

— Наверное, не ваша. Этого вы как раз не хотите.

— Любовником я еще не был, — признался он. — Не умею, закрыв глаза, кидаться в бурное море.

— Не надо ничего объяснять, — попросила я.

И сделала полшага назад, высвобождаясь из его объятий. Многое я прочла в его глазах. Но страсти в них не было. Ответственность за судьбу женщины, его жены, видимо, была причиной. Он еще не решился. И я не считала себя вправе подталкивать его, подсказывать или навязывать решения, к которым он не был еще готов.

— Так лучше, — сказала я. — Вы не из тех, кто сначала грешит, потом кается.

— Мне холодно от твоей проницательности.

— Надо быть кисонькой, мурлыкать, и ластиться, и не задавать дурацких вопросов.

Я шагнула к нему, обняла, крепко обняла, поцеловала, а потом сняла с него пиджак и развязала галстук. Он обмяк и стал быстро тускнеть. Он тускнел, как рыба, вытащенная из воды. Угасли глаза, набрякли мешки под ними, сделались одутловатыми щеки. То, что я все брала на себя, не снимало с него ни напряжения, ни ответственности. Я так и думала, но надо было проверить мою догадку.

— Не бойтесь, я не хищница, — сказала я и накинула пиджак ему на плечи. — Не идите против своих правил.

Он стал неудержимо краснеть. Кровь прилила к его лицу. Мне показалось, что он сейчас задохнется. Но он улыбнулся, правда, через силу. Я еще не видела таких вымученных улыбок. Вина, стыд были в ней и жалость к себе за неумение от них избавиться, не задавать себе ненужных вопросов в минуту, когда вопросы неуместны.

— Ну, зачем вы все замечаете? — спросил он.

— Так уж устроена. Вы не чужой мне человек.

— Спасибо. Я это угадывал, но знать наверное и догадываться — не одно и то же.

— Вам надо привыкнуть ко мне. К тому, что есть еще один человек, которому вы дороги, кроме ваших близких.

— Им-то как раз я не дорог! — воскликнул он и спохватился: а надо ли до такой степени откровенничать?

— У вас прекрасная жена, — сказала я. — Не возражайте! Я ее видела, мне Инна показала.

— Если бы ты знала!

— А мне, поверьте, и не нужно знать о ней. Это ваше, личное. Я знаю, что она достойный человек, вот и все.

— Спасибо! — крикнул он и тут же устыдился своего порыва.

— Я вам это говорю для того, чтобы вы были спокойны за свою семью.

Он удивился, и его глаза сразу стали большими и выпуклыми.

— А за меня решать надо ли? — спросил он.

— Предостеречь полезно, — сказала я. — Все наши мучения — от импульсивности, от того, что наши поступки, такие разумные в наших глазах, кому-то причиняют горечь и боль, и мы вдруг видим их в новом свете, вместе с чужой тоской и болью. Я хочу, чтобы вы не стыдились ничего из того, что у вас есть ко мне, и не виноватили себя. — Я споткнулась об это неожиданное слово, но затем храбро через него перешагнула. — Вы не были любовником, но и я не ходила в любовницах. В личном плане я довольствовалась полным отсутствием личной жизни. И в планы мои входит только одно: я хочу, чтобы у меня был ребенок. Попробуйте-ка осудить меня за это — не получится!

Кажется, теперь ничто его не терзало. Он отмякал, оттаивал, успокаивался, оживлялся. Милая непосредственность возвращалась к нему.

— Ты разрешишь мне свыкнуться с тем, что ты сказала?

— Именно этого я и хочу!

— В чужих домах я не умею быть как дома.

— А вы будьте таким, каким вам удобно быть. — Я подумала, что теперь он уйдет, что неловкость, пришедшая к нам сейчас, непреодолима. — Еще музыку? — предложила я. — Цыгане, романсы, танго?

Басов не поспешил к двери. Он сел. Уйти ему тоже было неловко. Но он абсолютно не знал, о чем говорить. Естественнее всего было бы выключить свет. Но теперь, после всего сказанного, я не могла позволить себе и этой инициативы. Он вдруг развел руками, но ничего не сказал. Я улыбнулась. Чего только не навоображаешь в бесконечные часы одиночества. А жизнь потом опровергает тебя, кладет на обе лопатки, ее реальности грубы и тяжелы.