Шрифт:
— Сколько я был там? — спросил он.
— Часа два с половиной.
— А я что-нибудь рассказал?
— Откуда мы знаем. Мы за себя-то ничего сказать не можем…
— Мне кажется, что я что-то рассказал… Но я никак не могу вспомнить что…
— Мы все не можем вспомнить…
На этом восточная поэзия с воткнутыми в уши иголками закончилась. И началась проза. Проза жизни.
— Куда вы шли? — спрашивал военный. И тонкой палочкой бамбука, летящей с мелодичным посвистом, бил по голым пяткам.
— А-а-а!
— Он говорит, что часть маршрута все равно знает. Но ему нужен весь маршрут, — переводил, с состраданием глядя на истязаемого, американец.
Американец сидел в плетеном кресле. Потому что стоять не мог. Его пятки опухли, как подушки. Его голые ноги напоминали валенки…
— Он требует показать весь маршрут. Он знает, что ты знаком с картой. Что ты кадровый военный армии Советского Союза…
Ах они и это знают!
Взмах. Посвист и обжигающая не пятки, но прокалывающая все нутро боль. Как видно, и с такими палочками они обходиться умеют!
— Где вы проходили? Каждый день. Каждый час.
— Я не помню. Я не смотрел на карту… Взмах. Посвист. Рассекающая тело надвое от ступни до мозга боль.
— А-а-а-а!!!
— Он спрашивает, где вы шли? Извини, я ничем не могу помочь.
— Не извиняйся.
Посвист… боль!
Посвист… боль!
Посвист…
Боль!!
Боль!!!
Боль!!!!
И темнота потери сознания. Где все равно боль.
И холодная вода на голову и лицо.
— Как проходил ваш маршрут? Он требует показать на карте…
— Я не умею читать карт.
— Он говорит, ты умеешь читать. Он видел, как ты читаешь…
Взмах… посвист… и боль!
Боль!!
Боль!!!
Боль!!!!…
— Ты что-то сказал?
— Сказал. Про подводную лодку. И про самолет…
— Про золото?
— Нет, не про золото. Про то, что мы там должны были что-то взять. Но я не знаю что. Потому что об этом знал один только командир. Которого они убили…
— А про вьетнамца? Того?
— Нет. Ничего.
— А что еще они спрашивали?
— Про маршрут. От начала до конца.
— Сказал?
— Нет. Вернее, не про весь. Только от самолета. И про ребят. Про могилы
— И про могилы?
— И про могилы. Сам не заметил… Но про гранаты не сказал. Понимаешь? Про гранаты ни слова не сказал. Чтобы они… Пусть только сунутся… Пусть только копнут… И все… Чтобы все… До одного… Гниды косоглазые…
— И я сказал…
— Про что?
— Про лодку… И самолет… И могилы…
— Били?
— Били… И вот еще. На руке… На руке, с внутренней стороны, от плеча до локтя была снята кожа. Тремя длинными полосами.
— Живым на ремни режут. Гады!
Издалека, со стороны хижины доносились сдавленные крики.
— Кто там?
— Далидзе.
— Громко кричит…
— Шакалы! Дети шакалов! А-а-а!! Чтоб вы…! Чтоб ваши мамы…! А-а-а-а!! Чтоб ваши дети…! И внуки…! А-а-а-а-а!!! Псы вонючие…!
Зря горячился Резо. Зря ругался на двух языках. На русском и грузинском. Они все равно их не понимали. Ни тот, ни другой…
— Где вы проходили? Вспомните приметы…
— Не дождешься! Волк поганый!.. А-а-а-а-а!!
— Где вы вставали на дневки? Когда и через какие реки переправлялись?
— А-а-а-а-а!!! Потом крики стихли. Потом возобновились вновь. И снова стихли…
— Ответьте, где вы находились в первый день? С шести до девяти часов утра?
— Пошел ты!. А-а-а-а-а! Больно! А-а-а-а-а!!! Ну больно же! Больно!!! Шакалы-ы-ы!
— Ответьте, где вы находились в первый день? С шести до девяти часов утра…
— Не помню! Ну сказал же — не помню! Ну честное слово — не помню! Не помню-ю-у-у! Ну вы что, не понимаете?! А-а-а-а-а!!! Бо-о-о-ль-но-о-о-о-о!!! Га-а-ды!
— Ответьте, где вы находились в первый день? С шести до девяти часов утра…
— Кажется… На побережье… Моря…
— Где вы были на побережье моря?
— Не помню… А-а-а-а-а-а!!!..
Резо и его американца принесли через три часа. И бросили на землю. Еще через полчаса Резо пришел в себя. И тихо застонал. А потом закричал. В голос.
— М-м-м! Больно! О-о-очень больно! О-о-очень. М-м-м!…
— Ты сказал?
Далидзе молчал. И отводил в сторону глаза. И кричал.
— Он что-нибудь сказал? Слышь, американец. Он сказал что-нибудь?