Развернувшись, хватаю Фрэнки за руку.

— Ты опять его пнул? Что я тебе только что сказала?

— Да пошла ты, Сид-Ней!

— Заткнись! Хочешь разбудить маму?

Слезы блестят в уголках его глаз.

— Ты делаешь мне больно!

Осознав, как сильно я стиснула его руку, отпускаю ее, но недостаточно быстро. На верхней части руки Фрэнки появляются четыре красных полумесяца. Чувство вины пронзает меня, острым лезвием вонзаясь прямо между ребер. Я только что облажалась. Опять.

— Прости меня. Я не хотела этого. Фрэнки, я..

— Сидни! — Мама стоит в луже солнечного света в дверном проеме кухни, ее ночная рубашка туго обтягивает ее тучное тело. Каштановые волосы вьются и липнут к шее. Ее лицо опухло, глаза стеклянные, расфокусированные. — Что это за шум? Кажется, я просила вас вести себя тихо.

Я сжимаю и разжимаю кулаки по бокам. Злость вытекает из меня, и внезапно я чувствую себя очень, очень усталой.

— Тебе лучше вернуться в постель, ма. Ты же знаешь, что тебе нехорошо.

Не хочу, чтобы мальчики видели ее в таком состоянии. Я беру маму за руку и веду ее по узкому коридору обратно в спальню. От нее пахнет потом и алкоголем.

— Ты обижаешь мальчиков?

— Нет! Я имею в виду, это случайность. Мне просто… мне жаль. — Я должна быть лучше. Я должна контролировать гнев, который поглощает меня изнутри. Я не могу позволить ему коснуться их. Это моя работа — заботиться о братьях, защищать их. Никто другой этого не сделает.

— Все, о чем я просила, это немного тишины и покоя. — Ее голос хрипит. Она ложится, и я накидываю одеяло на ее полные ноги. — Ты даже это не можешь сделать нормально?

Я вздрагиваю. Не хочу, чтобы ее слова задевали меня, но они все равно жалят. Они всегда жалят.

— Я стараюсь, ма. Хорошо?

На тумбочке валяются использованные салфетки, бутылочки «Адвила» и «Тайленола» и полупустые стаканы пива. Телевизор включен, как всегда. Я поднимаю стаканы с пивом, удерживая их в руках, чтобы не расплескать. В памяти всплывает мамин смех, давным-давно. Помню, как сидела рядом с ней за кухонным столом и рисовала, пока она занималась рукоделием или вязала мне шарф из шерстяной пряжи, которую позволила мне выбрать самой. Эти воспоминания такие давние, что уже помутнели.

— Как думаешь, твой отец будет дома сегодня вечером? — Она с надеждой смотрит на меня, как будто мой ответ может исполнить ее желание.

— Не знаю. — Я направляюсь к двери, переступая через несколько куч грязной одежды. Ненавижу запах этой комнаты, пропитанный потом, алкоголем и чем-то еще, чем-то затхлым и немытым. — Ты знаешь Фрэнка. Он то приходит, то уходит.

— Его нет уже несколько недель. Я пишу ему, а он никогда не отвечает. И не смей называть его Фрэнком. Уж тебе ли не знать. Ты и твой умный рот.

Я стою в дверях и смотрю на небольшой холмик ее живота.

— Тебе нельзя пить, ма. Ты беременна.

Взгляд мамы останавливается на телевизоре.

— Как только твой отец вернется домой, я перестану. Пара рюмок — это нормально. Все так делают. Фрэнк знает, как мне одиноко, когда его нет.

— Как скажешь. Слушай, я сегодня потратила все свои чаевые на продукты. Счет за электричество и воду должен быть оплачен в конце недели, — произношу слова медленно, с терпением, которого не чувствую. Я хочу вывести ее из ступора.

— Твой отец привезет деньги, когда вернется.

— Кто знает, когда это будет? Он всегда уезжает из города и оставляет нас ни с чем. — Он исчезает, мама ложится в свою постель, и все остальное остается на мне: счета, мальчики, готовка и уборка. Но даже если так, Фрэнк уехавший всегда лучше, чем Фрэнк здесь, с его нравом, его дыханием как от пепельницы и косым взглядом.

Она хмурится.

— Посмотри на себя, ты всегда говоришь о нем плохо. Ты пытаешься расстроить меня еще больше?

— Нет. Я пытаюсь сказать тебе, что мы на мели.

— Тогда мы позвоним тете Элли. Элли богата. Ну, достаточно богатая. — Она кашляет и вытирает рот о ночную рубашку. — В ее доме больше ванных комнат, чем у нас спален. Она могла бы дать нам немного, могла бы, но она никогда этого не делает… самодовольная старая карга. Она всегда считала себя лучше нас.

Тетя Эллен живет где-то в Огайо. Я не видела и не разговаривала с ней много лет. Она практически отреклась от моей матери, когда та вышла замуж за Фрэнка, как и остальные члены ее семьи. Была одна или две напряженные встречи. Я помню, как бегала по коричневой травяной лужайке с парой значительно старших кузенов. Помню, как ободрала колено.