— Это ты придумал приехать сюда, — напомнила она ему. — Ты сказал, что…

— Неважно, — оборвал он ее. — Я знаю. Я хотел тебя. Я не мог больше терпеть.

Когда они седлали лошадей, было все еще темно. Она крепко прижалась к нему:

— Гэвин думает, что у меня не может быть детей, — прошептала она. — Но на этот раз я что-то почувствовала. Внутри себя. Словно я ждала тебя все это время. Словно ты подарил мне ребенка. Что-то такое щелкнуло, ты понял?

Клейтон нахмурился, но чем дольше всматривался он в ее глаза, блестящие в темноте, тем мягче становилось его лицо, и наконец он привлек ее к себе.

— Я тоже что-то почувствовал, — прошептал он.

— Клей, что бы ты ни сделал, я буду с тобой. Лишь бы ты любил меня, а я тебя никогда не покину, ни за что на свете!

Он тихонько засмеялся.

— Давай, садись, если твой пони учует других лошадей, он может заржать. Держи руку наготове, и чуть что — сразу зажми ему морду. Нельзя, чтоб кто-то услышал нас раньше, чем мы его. Понятно?

Они медленно ехали в темноте, долго петляли по лесу, объезжая стороной замеченный вдалеке костер. Ей было страшно в темном, безмолвном мире гор. Она ехала за Клейтоном, не сводя с него глаз. Он держал голову чуть набок, напряженно прислушиваясь. Но иногда и он оглядывался и страстно смотрел на нее. Его взгляд скользил по ее бедрам, и он представлял, даже чувствовал, какие они нежные и податливые, как они сжимают его… Даже сейчас, в этой холодной тьме, он ощущал, как она возбуждает его. Он подумал о ее последних словах.

Он тоже почувствовал этот щелчок…

Гэвин сидел в своей комнате, погруженный в невеселые раздумья. Он пристроил к дому еще одну комнату, для себя — здесь можно было подумать, здесь он иногда спал, в те ночи, когда Лорел хотелось остаться одной. Он развесил по стенам свое оружие и два чучела — головы медведя и рыси, которых он подстрелил лет десять назад, когда вместе с Клейтоном ездил по горам. В камине потрескивало пламя, и Гэвин пристально смотрел в огонь, ощущая тупую назойливую боль в пояснице — как будто на нее тянуло холодом от неровного каменного пола.

Теперь он часто приходил в эту комнату — уединиться и поразмыслить. Жизнь начала подводить его, что-то складывалось не так, и он пытался понять причину, выловить, схватить за глотку — и задушить. Но она не давалась в руки.

Ему было одиноко, слишком одиноко. Лорел опять отсутствовала — уехала на прошлой неделе дилижансом в Таос на три дня, за покупками.

— Я одна поеду, — сказала она. — Когда мы в городе вместе, ты становишься таким нетерпеливым…

Тогда же уехал и Клейтон — отправился за перевал проведать Лестера. Гэвин невесело размышлял. Ему уже почти шестьдесят. Он женат на самой красивой женщине из всех, кого знал. У него взрослый сын, сильный и умный. И все же он одинок. То, о чем он мечтал, предназначалось не только для него самого, он думал и о других; но, кажется, разделить с ним эти мечты некому. Жизнь обманула его, обольстила надеждами и обещаниями. Она вела его трудной дорогой — и он шел, не уклонялся от трудностей и не ловчил. Он следовал долгу. Да, он выполнял свой долг, как понимал его, каким он ему представлялся. Он честно играл в эту игру — а потом боги вдруг изменили правила…

Лорел отдалялась от него с каждым днем, с каждой ночью. Теперь он почти никогда не спал с ней в одной постели. Даже когда он занимался с ней любовью, она ему не принадлежала. Она не была с ним. Он испробовал все: бывал то нежен, то равнодушен, то раболепен, то суров. Когда он требовал того, что причиталось ему по праву, она исполняла супружеские обязанности… но он получал бы куда больше удовольствия, уложив в постель манекен из магазинной витрины. В темноте спальни он слышал только свои собственные страстные стоны — и чувствовал себя одураченным. То, как она молчала, было равносильно отказу. Всякий раз, покидая ее постель, он чувствовал себя ущербным. Постепенно он начал осознавать, что с ним она просто отбывает наказание — и презирает его. Он унижался, пытался подольститься к ней — и сам себя за это презирал.

У людей в долине глаз острый. Над ним начали посмеиваться за спиной. В баре у Петтигрю звучали сальные шутки в его адрес.

— Эта девчонка — холодная как лед… совсем оседлала Гэвина… Ты видал, он перед ней на задних лапках ходит, стоит ей только пальцами щелкнуть… А эта уж щелкать умеет… что пальцами, что зубами…

Людям не удавалось затаить насмешку, их выдавали глаза. И он тогда становился надменным, шумным и хвастливым. Он терял уверенность в себе — и от этого становился жестким, как никогда, в деловых переговорах. Он потерял власть над Лорел — что ж, он все еще властвовал над долиной. Но теперь, когда люди знали его слабое место, в них поубавилось подобострастия, они уже не столь охотно принимали его житейскую мудрость. Сами того не сознавая, они уже считали его умирающим королем. Все чаще и чаще со всеми своими бедами они шли к Клейтону, предпочитая холодный цинизм младшего резким надменным приказам старшего. Обида после конфликта из-за воды засела глубоко.

Гэвин искал утешения у Клейтона — и не находил. Клейтон был почтителен, внешне предан, но не более…

Что же сталось с его мечтами?

Но он еще надеялся. Одна заветная мечта еще оставалась, пока еще далекая от осуществления. Он хотел еще детей, по крайней мере, еще одного сына. Пусть даже дочь, славную маленькую девчушку, которую он мог бы ласкать и баловать. В те вечера, когда Лорел жаловалась на недомогание, он думал о том, что она может родить. Он следил за ее календарем, тщательно отмечая эти дни, и в благоприятную ночь грубо настаивал на своем праве, не считаясь ни с какими отговорками. Но она все не зачинала.

Наконец он принял решение. Однажды вечером он зашел к ней в комнату, когда она сидела перед зеркалом в позолоченной раме и расчесывала волосы. На этот раз он как будто не заметил ее красоты. Он был холоден и деловит.

— Завтра утром уложи вещи. После обеда мы едем на дилижансе в Денвер. Побудем там пару дней, может больше.

— Зачем? — спокойно спросила она.

— Я поговорил с глазу на глаз с доктором Волем. Он говорит, в Денвере есть один человек, специалист, недавно приехал с Востока, женский доктор. Он может тебе помочь.