— Что это значит — мне помочь?

— Ты прекрасно понимаешь, что, — сказал он резко. — Он вылечит эту твою хворь, чтобы ты могла иметь ребенка!

Помолчав она спросила:

— Ты так сильно хочешь ребенка, Гэвин?

— Да. И ты мне его родишь, даже если оно тебе будет стоить жизни. — Он резко развернулся и вышел.

Дни, когда Гэвин и Лорел были в Денвере, прошли тихо. Клейтон все время работал на ранчо, а вечерами ездил в город, немного играл в карты, потом шел к Телме.

Он был слишком многим обязан, чтоб вот так сразу порвать. Но она его изучила, видела насквозь и всегда знала, что с ним происходит. Так и теперь она знала о Лорел. И смогла перенести это, потому что всегда старалась уберечь себя и не влюбиться в Клейтона всерьез. Сейчас она относилась к нему по-матерински и успокаивала его. И в то же время ей было жаль…

— На самом деле она меня не любит, — говорил он. — Я для нее только способ вырваться, освободиться от Гэвина. Ей кажется, что она любит меня, но я ей тоже скоро надоем. Не те мы, кто ей нужен.

— Почему бы тебе не уехать? — спрашивала Телма. — Ты всегда об этом говорил. А сейчас — самое время. Уезжай один и стань свободным. Избавься от них.

— Да, да, точно. Я это и сделаю, так и знай. Как только буду готов…

Пока Гэвин был в отъезде, у Эда Риттенхауза случился второй удар. Он лежал в своем номере в «Великолепной», а вокруг, как и в первый раз, собрались люди, глазея на бессильное тело. Какое-то время он что-то бормотал про себя, потом последний раз взглянул с ненавистью на собравшихся в комнате и умер. Он был старым человеком, которого никто никогда особо не знал, и его похоронили без особых церемоний у реки, по соседству с его жертвами. Никто не любил этого человека — и никто не оплакивал.

Но по городу пронесся злой шепоток. Горожане, собравшись в кучки на улице или в салуне, злословили:

— Он умер, потому что у него сердце разбилось, — говорили они. — Это Гэвин добил его. Он был ему единственным другом, а потом, когда привез эту девчонку из Нью-Йорка, совсем забыл про него. Гэвин бросил его гнить на этой веранде.

— Ему больше незачем было жить.

— Гэвину на него было наплевать. Ему теперь на все наплевать, кроме этой девчонки!

Их неприязнь к Гэвину росла и принимала определенную форму, она складывалась вокруг памяти о Риттенхаузе, к которому при жизни никто добрых чувств не питал. Сайлас Петтигрю, как всегда, пытался защитить своего патрона:

— Гэвин дал нам все, что у нас есть. Это он сделал нашу долину самым богатым местом в Нью-Мексико. Вы не имеете никакого права набрасываться на него сейчас.Почему бы вам не пойти к нему и не выложить напрямую то, что вас волнует?

Люди пожимали плечами:

— К Гэвину идти нечего. С ним вообще говорить нельзя. Ни о чем. Он уверен, что всегда знает, что хорошо, что плохо, а на других ему наплевать. Он всегда таким был. Если бы не Клейтон, кто-нибудь давно уже спросил бы с Гэвина за все. Пора бы тебе, Сайлас, поумнеть. Не давай вытирать о себя ноги.

В день возвращения Гэвина над долиной разверзлись свинцовые дождевые тучи. Ливень хлестал по сухой земле, изнывающей по влаге; почва жадно поглощала воду. Потоки воды несли с гор валежник, захламляя предгорья; молодая трава на пастбищах полегла. Пенящийся поток грязи покрыл землю и устремился в реку; она вздулась и с ревом неслась по долине. День нельзя было отличить от вечера, на землю опустились серые сумерки. Дорогу развезло, колеса утопали в жидкой грязи. Дождь ждали давно, но в этом мраке люди чувствовали себя тревожно; они прятались по домам и глядели сквозь исполосованные водой стекла на эту безрадостную картину. Буря напомнила людям, что они смертны, и породила в них страх.

Они видели в окна, как через город, с трудом продираясь по грязи, прополз в сторону ранчо кабриолет Гэвина и скрылся в сгущающемся тумане. Пара приблудных ястребов пролетела совсем низко над головой. Выбиваясь из сил, птицы опустились на ветку дерева и умостились на ней, нахохлившись и кутаясь в черные крылья. Неподвижные и жалкие, сидели они под безжалостным дождем, потом свалились на землю. На крылья налипла грязь, они отяжелели, а к полудню размокшая земля засосала птиц, и лишь грязный кончик крыла остался торчать, обозначив их могилу.

На ранчо Гэвину рассказали о смерти Риттенхауза. Он застыл на минуту в скорбном молчании, склонив голову и опустив веки. Наконец он открыл глаза; они были сухие, лишь по белкам разлились прожилки кровяных ручейков.

— Где Клейтон?

— В горах. Они там скот клеймят, — сообщили ему. — Должно быть, укрылись в какой-нибудь хижине.

Гэвин смотрел на дождь. Сердце билось с трудом, и он вышел на веранду глотнуть прохладного сырого воздуха. Потом вернулся в дом, подошел к комнате Лорел, повернул в двери ключ и опустил его в карман дождевика. Услышал, как она рыдает за дверью. Но у него лицо было каменное, перекошенное, холодное, как этот дождь. Никто в долине никогда не должен узнать, что произошло с ним в Денвере. Никто не должен понять того, что он собирается делать. Пусть себе судят, думал он. Пусть себе вопят…