– Благодарю, Элиза. Я вашими тоже восхищаюсь.

– Что? Чем?

– Вашими честолюбивыми притязаниями.

Я покраснела и покосилась на маменьку – не слышала ли она слова Генри.

– Это комплимент, Элиза.

– Большинство людей с вами не согласились бы.

– Но когда матери семейств выставляют своих дочерей на скучные балы невест, они ведь тоже лелеют своего рода честолюбивые притязания, разве нет? Кстати, я не собираюсь нанимать индейцев. Они будут моими рабами. Но пока что надо подождать – пусть продолжают воевать друг с другом, тогда их численность сократится, и они станут более управляемыми.

Я испытала приступ отвращения при этих его словах и даже забыла, о чем только что думала. Желать войн и погибели другим народам, чтобы поработить уцелевших? Какие же мы разные… Быть почти ровесниками и вместе посмеиваться над поколением родителей – это еще не залог счастливого брака.

– Вам нехорошо? – озабоченно поинтересовался Генри.

– Нет-нет. – Я тускло улыбнулась ему, собираясь улизнуть из-за стола. – Все в порядке. Только сегодняшняя суета меня немного утомила.

– …А посему, – донесся до меня голос Джона Лоуренса, сидевшего слева от маменьки, – я настоятельно советую наделить Кромвеля полномочиями приказчика, чтобы облегчить бремя обязанностей для Элизы, пока полковник Лукас не наймет нужного человека.

Кромвель при этом заявлении мистера Лоуренса расправил плечи.

– Прошу прощения, – вскинулась я, – кажется, я прослушала начало. Вы…

– Это всего лишь добрый совет, Элиза, – перебила маменька, напомнив мне тем самым, что нужно знать свое место. – И я с ним согласна. Судя по твоему сегодняшнему появлению во дворе, тебе и правда помощь не помешает.

Я встала. Нервы у меня были так напряжены, что дольше выносить столкновение с внешним миром не было никакой возможности.

– Сегодня был слишком насыщенный день, я очень устала. Надеюсь вы простите меня, но я вынуждена прямо сейчас пожелать вам доброй ночи. Завтрак у нас подают между шестью и десятью утра. Если вам что-то понадобится, позвоните в колокольчик. Увидимся завтра.

Маменька промокнула рот салфеткой.

– Что ж. Я пообещала мистеру Лоуренсу, что завтра утром ты покажешь ему наши владения. Можешь идти.

В спальне я переоделась в ночную сорочку. На мгновение остановилась у окна, глядя на Уаппу-Крик, в котором темнеющее небо отражалось серебристыми отблесками. Жилища рабов отсюда было не разглядеть. Как там Бен? Освоился в новом доме? Может, он уже спит, утомленный долгим путешествием? Я надеялась, что рабы снабдили его всем необходимым и поделились ужином. Раньше мне никогда не приходилось задумываться о том, как устроен их быт.

Я вознесла короткую молитву, поблагодарив Господа за чудо, явленное в этот день, и отдельно за присутствие Бена, хотя он был частью вышеупомянутого чуда. Еще попросила терпения в общении с теми, кто говорит со мной свысока. О, и в общении с маменькой. Мудрости попросила, дабы сносить обоих Лоуренсов, Генри и его отца, а также уклониться от брака и с тем и с другим. И еще кое о чем. Напоследок я попросила прощения за то, что прошу слишком много.

Невозможно было выбросить Бена из головы. Он очень вырос. Стал сильным. Бреет голову налысо. Кожа лица казалась гладкой, как шелк, хотя я мысленно представляла себе, как он бреет пробивающиеся усики, ведь теперь это не мальчик, а мужчина. Я никогда не прикасалась к его щекам, и теперь при мысли об этом во мне разгоралось любопытство, кончики пальцев покалывало, будто я действительно ощущала под ними кожу, шероховатую от щетины.

И сама себе удивлялась.

Я была очарована, зачарована чудом – встречей с человеком, которого не чаяла увидеть снова когда-нибудь в жизни. Он казался мне бесплотным видением, плодом воображения.

Но теперь мне надо было установить между нами новые границы. А возможно, Бен сам уже установил их, когда едва заметно качнул головой – с предупреждением мне. Как будто догадался, что я чувствовала в тот момент. Догадался, что я хочу броситься к нему и обнять, доказать тем самым себе, что он реален.

Несбыточная мечта.

Никто никогда не узнает, что я испытываю по отношению к нему. Но я всегда буду ему настоящим другом, даже если все вокруг будут пребывать в неведении. Даже если в неведении будет пребывать сам Бен.

Я взяла свою тетрадь с молитвами и перо, стоявшее в чернильнице на столике у кровати – обычно оно требовалось мне, когда я составляла список дел на грядущий день. При свете свечи я добавила к молитве, в которой просила Господа о выдержке и терпении в общении с Сарой, еще несколько строк с обещанием возлюбить все человечество.

Умылась я раньше, еще перед ужином, так что теперь, сразу после молитвы, оторвала колени от корявого деревянного пола, блаженно растянулась на мягкой кровати и укрылась легким хлопковым одеялом. Трудно было унять всполошенное сердце, чтобы погрузиться в сон. Жизненный путь привел меня на порог неких великих перемен. На порог, за которым меня ждала сама судьба.

Пересмешники, свившие гнездо над окном моей спальни, устроили переполох под утро, и я, как ни пыталась удержать сладкую дрему, все же открыла глаза в синеватом предрассветном полумраке. Мне опять снились темно-синие воды. Индиго. Но на сей раз в этом сне был Бен. Я не видела его, но знала, что он рядом, и от этого в животе трепетал сгусток тепла.