Кончилось тем, что он отобрал к погрузке не пятьдесят, а восемьдесят тонн.

Истинно сказано: никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь…

Со склада Алексей зашел в столовую. Хозяйка Василия Демьяныча утром строго наказывала, чтобы приходил обедать, но дел своих на базе он еще не закончил. После того как будут выписаны накладные, надо их проверить и расписаться в получении грузов. Кладовщик сказал, что через час документы будут готовы. За час на пристань и обратно не обернешься. Пришлось идти в столовую.

Алексей «выбил» в кассе суп-лапшу и два гуляша (после разминки на складе!) и с подносом в руках встал в очередь. Размышляя, нельзя ли прихватить еще хотя бы десяток ящиков (очень нужные запчасти!), не заметил, как подошел к раздаточному окну.

— Чего пригорюнился? Давай уж, накормлю по старой дружбе!

Веселый, насмешливый, знакомый голос!..

Сразу бросило и в жар, и в холод…

Варька стояла перед ним в белом, перехваченном пояском, туго облегающем фигуру халате. Темные, чуть раскосые, чуть приметно подведенные глаза светились лукавинкой. А сочные, умело подкрашенные губы улыбались. Улыбались ему…

На соблазнительно красивом лице Варьки не было и тени смущения или хотя бы изумления. Улыбалась она так дружелюбно и ласково, как будто расстались они не далее как сегодня утром. Как будто вместе вышли из дому, он на свою работу, она на свою, а вот за обедом снова встретились…

Она-то, конечно, знала, что увидит его, но видеть его она всегда рада, оттого и улыбается ему…

Он молча смотрел на нее, не в силах был даже изобразить ответную улыбку, а она, отлично понимая его состояние, проворно выставляла тарелки на поднос и, каждый раз подходя, бросала на него лукавый, зовущий и обещающий взгляд.

Подвинула ему поднос и сказала:

— Садись вон там, в уголке. Я к тебе сейчас выйду.

Пока шел к столику, раза два ткнулся в чью-то спину. Едва не расплескал суп-лапшу.

Еще не отплыл, а на перекат уже напоролся… Крутой перекат!..

Однако не проскочишь…

Отца своего Варька не знала. Мать никогда о нем не рассказывала, и для Варьки его как будто и не было.

Зато у нее были два отчима.

Первый появился в последний год войны, незадолго до того, как Варька пошла в школу. Петр Степанович, — Варька звала его «дядя Петя», так велела ей мать, — был тихий, задумчивый человек с добрыми, ласковыми руками. В первый же вечер он посадил Варьку на колени и долго молча гладил по волнистым, заплетенным в две короткие косички волосам. А когда пришел второй раз, принес Варьке леденцового петушка на палочке и опять взял на колени.

Варька сразу поняла: мать рада, что она так быстро «привыкла» к дяде Пете, и, чтобы сделать приятное матери, весь вечер не отходила от него.

Петр Степанович приходил к ним из госпиталя, длинного четырехэтажного дома на соседней улице. Мать работала там санитаркой.

Потом он остался у них насовсем.

— Можно мне жить у вас, Варенька? — спросил он.

Варька посмотрела на сдержанно улыбавшуюся мать и сказала:

— Можно.

Петр Степанович как-то сразу пришелся ко двору. Он помогал матери по хозяйству, носил дрова, топил печь, мыл посуду, хотя левая его неудачно сросшаяся рука плохо разгибалась и мешала даже в самой нехитрой работе. Вечером он помогал Варьке готовить уроки, показывал, как надо правильно выводить палочки и крючки в наискось разлинованной тетрадке.

На общей кухне Петр Степанович заслужил единодушное одобрение, и Варька сама слышала, как одна из соседок сказала, кивнув в сторону их комнаты:

— Повезло Катерине. Хорошего человека встретила.

Варька перестала получать шлепки и подзатыльники. Мать, раньше то резкая, то хмурая, стала мягче и приветливей. Вряд ли Варька понимала, почему оттеплило у матери на душе, но так как перемена эта совпала с появлением в их квартире Петра Степановича, то девочка, сама того не замечая, все больше привязывалась к «дяде Пете».

Однажды ночью Варька проснулась, разбуженная светом и голосами.

Мать, босая, в одной рубашке, сидела на кровати и, зажав лицо руками, плакала, жалко всхлипывая.

Дядя Петя стучал правой здоровой рукой по столу и кричал на нее:

— Не скули, Катька! Не твои пропил! Свои кровяные солдатские!..

Лицо его, всегда такое доброе, показалось Варьке страшным.

— Не скули, говорю! Не береди душу!.. Я три года под смертью ходил! Я стреляный!.. Я колотый!.. Я контуженый!..