— Стало быть, морду не будем бить, — сказал Федор и сел на койку.

— На том спасибо! Хоть руки не пришлось марать, — процедил Ленька с неутихшей злобой.

Следователь все понял.

Достал чемодан из-под койки Алексея, вынул утюги.

— Оба вскрывали?

— Один, — ответил Шмелев. Подошел к столу, показал: — Вот этот.

— Попрошу никого не уходить, — сказал следователь. — Будете понятыми при обыске. — Вынул и показал ордер: — Санкция имеется.

— Чего уж там, — сказал Семеныч.

Следователь опечатал утюги, потом тщательно перебрал все в чемодане. Милиционер в это время перетряс постель Алексея.

— Ничего нет? — спросил следователь милиционера.

Ответил Алексей:

— Больше ничего нет. — И показал на утюги: — Все здесь.

Он понял все, что произошло в этой комнате до его прихода, и чувствовал: еще немного, и он разрыдается, как ребенок.

Следователь сел писать протокол обыска.

— Наши шмотки будете смотреть? — спросил Семеныч.

— Проверьте сами, пока я пишу, — сказал следователь. — Тщательно проверьте, не подброшено ли чего.

— Больше ничего нет, — повторил Алексей.

Мисявичус не раскрывался до конца. Сравнительно легко выдав свои иркутские связи, он упорно прятал своих контрагентов на Западе. Поэтому следствие затянулось. И Алексей почти год просидел подследственным в иркутской тюрьме. На допросы его вызывали редко, он сразу, без утайки, рассказал то немногое, что ему было известно.

Сам судебный процесс продолжался три дня.

Главарь шайки расхитителей золота Иозас Мисявичус был осужден на пятнадцать лет тюремного заключения. Его подручные, в том числе контрагенты по сбыту золота, — на разные сроки, от пяти до десяти лет.

Решая судьбу Алексея Ломова, суд учел его фронтовые заслуги и явку с повинной.

Алексея Ломова осудили на два года заключения в исправительно-трудовых лагерях, с зачетом срока предварительного заключения.

Таким образом, отсидеть ему оставалось немногим более года.

Отбывать наказание Алексею пришлось неподалеку от того места, где он его заслужил, — на соседнем прииске этого же горнорудного комбината.

И, конечно, не в кабине за рычагами. Были и на этом прииске экскаваторы. Но это не для заключенного. Для него — кирка и лопата.

Алексей быстро втянулся в нелегкий лагерный режим. При небольшом росте он был крепок и жилист, и физическая трудность работы его не угнетала. Даже и к утомительному ее однообразию он привык сравнительно быстро.

Тяготило его другое.

Ожидая суда, в камере предварительного заключения, он томился неизвестностью. Преступление, совершенное им, — расхищение золота, — каралось особенно строго. Это он знал и готовил себя к тому, что многие годы придется провести в тюрьме. В то же время он знал, — и об этом же говорили ему другие заключенные, — что суд непременно примет во внимание его явку с повинной. Но явка была запоздалой. Это, конечно, сильно обесценивало его явку.

«Сколько?..» Вопрос этот буравом вгрызался в сознание.

— Вышки не будет, это точно. А насчет срока дело темное, — сказал ему старик, сосед по нарам, много раз судимый и потому считавшийся в камере знатоком юриспруденции.

Алексей готовил себя к худшему. И оттого приговор — два года, из которых оставалось отбыть всего половину, — принял почти как помилование.

Но теперь, когда схлынул страх быть отрезанным от мира до конца дней своих (именно так воспринимался предельный и все же очень вероятный срок — пятнадцать лет), и сгоряча показалось, что уже завтра выйдет он на свободу, — оказалось, что быть свободным тоже-страшно.

Свобода связывалась в мыслях прежде всего с возвращением в круг родных, близких и знакомых людей. Как посмотреть им в глаза?.. Что ответить сыну, когда он спросит: «Где ты был, папа?..» Что ответить товарищам?.. Он не забыл горящих ненавистью глаз Леньки Соколка, холодного презрения на лице Федора Шмелева…

Как войти в кабинет Елисея Назарыча? Он — Кравчук — предупреждал: «Будешь пенки слизывать, не жди добра от жизни!» Значит, и тогда видел в нем такое, чего сам он, Алексей Ломов, не замечал в себе…

Но, конечно, труднее всего взглянуть в добрые, ласковые Фисины глаза…

Ни в одном письме не попрекнула она ни позором, которым покрыл он семью, ни своей трудной жизнью… Напротив, стараясь ободрить, писала, что ждет, просила беречь себя… даже посылки ухитрялась посылать…

Но ведь все это от жалости, может быть, даже и от любви, которая не сразу уходит из сердца… Но того уважения, того восхищения, с которым она смотрела на него, на своего Лешеньку, теперь уже не могло у нее быть… И не будет уже этого никогда!.. И вернуться к ней, что виноватому псу, подползти от порога и лизнуть руку, авось не ударит, приласкает…