Казалось еще мгновение, и оборона рухнет, польский командующий видимо тоже это почувствовал и послал в атаку остальную конницу, а потом с места сдвинулось и все польское войско.

Но я видел, что польские рыцари вязнут, их атакующий порыв исчезал прямо на глазах.

От грохота и жутких воплей у меня напрочь свело скулы, зубы скрипели словно мельничные жернова, а время практически остановилось.

Так и подмывало отдать команду своим всадникам купировать прорыв, но я этого так и не сделал — польская лава закончилась сама по себе, а наши ряды снова начали смыкаться.

Часть поляков прорвалась, но наткнулась прямо на татар. Рыцари попытались перестроится, но уставшие лошади сильно сдали и началась настоящая бойня — ляхов стаскивали с седел арканами и резали словно баранов.

Вторую польскую конную лаву встретил дружный пушечный залп. Когда я дым рассеялся, стало ясно, что от них сталась едва ли треть. Поле усеяли конские и человеческие трупы, ржание и вопли умирающих людей сплелись в сплошной гул.

— Милостивец, батюшка!!! — подпрыгивал в седле Вакула. — Пора, пора!!!

У меня от напряжения чуть не выкрошились зубы. Попытался отдать команду, но не смог — пропал голос.

Тем временем подоспела польская пехота и тоже угодила под залп, успевших перезарядится пушкарей. Но они по инерции опять успели врезаться прямо по центру наших рядов.

Сверху было видно, что тевтонцы, тверичи и мои стоят как влитые, пшеки разбивались об них, как вода об камни.

Саданули еще раз пушки, уже прямо в упор, снопы картечи просекли ряды польской пехоты.

Я немного помедлил и прохрипел:

— Маши, маши, мать твою...

Заметался флажок.

Несколько минут ничего не происходило, а потом вперед ринулась наша конница.

— Господи помилуй! — я быстро перекрестился и заорал от радости, когда увидел, как польские ряды разорвали сразу в трех местах, а татары выметнулись по широкой дуге к польской ставке.

Им навстречу ринулся большой отряд рыцарей, но степняки ловким маневром ускользнули.

Еще несколько мгновений и пехота Сигизмунда дрогнула, их единый строй распался на несколько частей.

— Маши всем вперед... — неожиданно спокойно приказал я, а сам выдернул саблю из ножен и подмигнул Вакуле. — Ну что, дождался? Окропим землюшку красненьким?

Инстинкт самосохранения отчаянно бунтовал, но я не смог ничего поделать с собой. А если честно, я просто воспользовался моментом, чтобы устраниться от командования, потому что чувствовал — еще немного и просто свихнусь от волнения и напряжения.

— Милостивец! — от избытка чувств всхлипнул стремянной и браво гаркнул. — Борзо, борзо, шевелись, гультяи!!!

И уже через мгновение, я со своей дружиной галопом полетел на поляков.

Первые мгновения сшибки запомнились какой-то жуткой чехардой отдельных кадров.

Ничего толком не запомнилось, кроме приторно соленого привкуса крови во рту и мерзкого смрада свежих потрохов.

Пришел в себя от рева Вакулы:

— Левее забирай, левее! Вона пошли! На пересек, на пересек...

Присмотрелся и увидел, как от польских шатров в сторону леса ринулся отряд всадников.

Справа раздался знакомый рев.

— Мне отмщение, и аз воздам...

Я мотнул головой на звук и увидел, что рядом на лошаденке несется Ипатий, размахивая словно мечом своим крестом.

— Бля! — восхитился я и пришпорил жеребца.

Поляки завязли в раскисшей земле и через пару минут мы их настигли.

Сшибка!

Грохот, лязг и меня снова вынесло из седла.

Тело вспыхнуло болью, в глазах все завертелось. Я собрался с силами, забарахтался в грязи и встал на колени.

Рядом отчаянно матерился, тоже пытаясь встать какой-то лях в богатом латном доспехе.

Увидев меня, он зло прохрипел:

— Kurwa twoja matka!

— Ах ты хер мамин... — я нащупал ладонью рукоятку висевшей на темляке сабли. — Иди сюда, собака сутулая...

Пшек мерзко скривился и выдернул из ножен свою.

Оскальзываясь в грязи, мы одновременно встали и закружили на поляне.

— Smierc тobie! — пшек махнул крестом клинком, наскочил, полосонул с оттяжкой, но я успел отмахнуться и сам рубанул его.

Лязгнула сталь об сталь, поляк отскочил, но сразу попытался достать меня по лицу в прыжке.