Шрифт:
* * *
Нет, солнца твоего чела никто лучей не стерпит, И даже сама вера — зла твоих очей не стерпит. Восславлю строем звучных слов твои уста- рубины — И ни один диван стихов таких речей не стерпит. А озорным лукавством глаз блеснет лишь чаровница, Глупец и умный глянут раз — и взор ничей не стерпит. А если в райский сад войдет она с такой красою, То и светящий гладью вод родник-ручей не стерпит. А жребий, что меня постиг, и в самой малой доле Никто из всех земных владык и богачей не стерпит. Падет лишь капля слез моих в глубины океана — И лучший перл пучин морских ее лучей не стерпит... * * *
Как много в сердце тайн и боли — все написать о том нельзя, Сказ о любви и горькой доле поведать и стихом нельзя. Где розы — там шипы и жала, где ремесло — там труд и пот, — С любимой хочешь быть — сначала терпи, а напролом — нельзя! Меня волнение смутило, едва лишь я узрел твой лик, Но в небе ухватить светило, как руку ни взметнем, нельзя. Во мне, смирению послушном, твои ресницы — жала стрел, — Сказать о горе тем бездушным, кто с горем незнаком, нельзя. Но ты заветного чертога, Машраб, достичь так и не смог: Хоть сотню лет томись убого — увы, войти в тот дом нельзя! * * *
Ты ангел или человек, иль гурия — понять нельзя, Но милостей твоих и нег утратить благодать нельзя. О, ты немилосердно зла, ты беспощадна, но, увы, От блеска твоего чела мне сердце оторвать нельзя. Узрел я солнце — образ твой, и, восхищенный, онемел, Но с неба солнце взять рукой, увы, как сил ни трать, нельзя. Твой лик — как роза в каплях рос, а я — как соловей шальной, И соловья от рдяных роз, поверь, вовек прогнать нельзя. Когда душа в любви хмельна, Машраб, не спи беспечным сном, Но вот беда, друзья: от сна очнуться, как ни ладь, нельзя! * * *
Кто пошел стезей любви, тому смирным быть, покорным — нестерпимо, С четками поклоны бить ему в рвении притворном — нестерпимо. Кто дождался благодатных встреч с дивною владычицею сердца, Изнемог он, ему душу влечь к радостям зазорным — нестерпимо. Кто по отрешенному пути ревностно идет вослед Адхаму, Для того, блаженствуя, идти по дорогам торным — нестерпимо. Если благовонный воздух нег обвевает сломленного страстью, Никнет он, ему влачить свой век в бытии тлетворном — нестерпимо. О святоша, ты хоть раз вдвоем побыл бы с красою луноликой, — Стало бы тебе тогда в твоем ханжестве затворном нестерпимо. Знай: тому, кто ведал благодать страсти одержимого Меджнуна, Порицаниям ему внимать, грубым и упорным, нестерпимо. Для того, кто отрешенно пьет радостей любви хмельную чашу, Не нужны ни слава, ни почет, страсть к чинам придворным — нестерпима. Знай, о шах, тому, кто выбрал путь страсти, чуждой суетных стремлений, К славе и высокой власти льнуть в рвении задорном — нестерпимо. Жаждай сердцем доброй красоты, о Машраб, в стремленье непорочном: Жаждущему сердцем чистоты — в этом мире черном нестерпимо. * * *
О своей любви скажу — вовек слушающий муки той не стерпит, И никто — ни зверь, ни человек, — в мире ни один живой не стерпит. Если я про боль моих утрат прочитаю проповедь в мечети, Вся мечеть и люди все сгорят: кто и с умной головой — не стерпит. А зайду я в винный погребец и спрошу, рыдая, о любимой — Все сгорят — и праведный мудрец, и невежда чумовой, — не стерпят. Ежели среди нагорных гряд молнией блеснет Меджнун безумный, Вспыхнув, запылают рай и ад — этой вспышки грозовой не стерпят. О моей любви сложу я сказ — так и знайте, что случится чудо: Сам святой коран смутится враз — моей муки горевой не стерпит. Рвенья моего взъярится конь, оседлаю я его и гикну — Он помчится, словно бы огонь, — мой безумный крик и вой не стерпит. Ты про свой, Машраб, любовный гнет рассказал, и я клянусь аллахом: Этого ни тело не снесет, и ни дух погибший твой не стерпит. * * *
Как быть? Моей любимой я стал чужим, увы, — Тоской неизъяснимой я одержим, увы. И этот рок со мною — разлуки горький хмель: Я с чашею хмельною нерасторжим, увы. Я — у ее порога, но милостей лишен, Один влачусь убого, бедой кружим, увы. Тоскую о любимой, томлюсь я мотыльком — Лечу, огнем палимый, неудержим, увы. Меня позорит люто язык молвы людской, Позор мой среди люда непостижим, увы. Пристанища лишенный, в глуши я одинок — Томлюсь совою сонной я, недвижим, увы. Машраб, в притон запретный ты от святынь ушел, — Тебе твой свет заветный недостижим, увы. * * *
Меня сдружил с лихим позором мой грозный рок в конце концов. И, в прах поверженный разором, я изнемог в конце концов, Влачусь я в безысходном сраме, и не сносить мне головы, — От всех, кого я звал друзьями, я стал далек в конце концов. Не знаю я, моим мытарствам куда дано меня вести, Лишь горе стало мне лекарством от всех тревог в конце концов. И всех, кто строен был, едино судьба пригнула до земли: Сгибала даже львов судьбина в бараний рог в конце концов. В огне разлуки, в кольцах чада, я, как в курильнице, горю, — Во всех кустах моего сада весь высох сок в конце концов. Я с теми, чья душа негожа, согласье дружбы порывал, Вступал на правый путь — и что же? Брел без дорог в конце концов. Кому, какому добродею сказать о горе? Друга нет. Весь мир сгорит — не пожалею: какой в нем прок в конце концов? И сердце все поникло долу, в нем — лишь печаль, куда ни глянь, Но я же к горнему престолу взлететь не мог в конце концов! С душой расстался дух мой слабый, усталой жизни рвется нить, — Неверная прийти могла бы, ну хоть разок, в конце концов. И раз ни после и ни вскоре с тобой влюбленному не быть, К леченью горя само горе Машраб привлек в конце концов! * * *
Молитву, ветер, и привет моей всевластной передай — Той, что причина моих бед и муки страстной, передай. Я неприкаян, одинок, но я сложил сам сладкий слог, — О том, как гнет ее жесток, ты ей, прекрасной, передай. Я, как луна, брожу везде, и нет подмоги мне нигде, — Ты о моей лихой беде ей, ликом ясной, передай. О том, что, сир в плену обид, всем миром я давно забыт, Той, что томиться мне велит в ночи ненастной, передай. Что, словно сыч, я день-деньской один с лихой своей тоской, Ты ей, отнявшей мой покой и безучастной, передай. Потоком бедствий бытия сокрушена вся жизнь моя, — Когда умру — как умер я в тоске напрасной, передай. К моей Лейли лети, спеши, мои страданья опиши — Рассказ, как бедствует в глуши Меджнун несчастный, передай. И — как, увы, она чужда и сердцем как она тверда, Как властью надо мной горда, — ей, злой и властной, передай. Скажи, как на весах невзгод весом ее жестокий гнет, — Мольбу — мол, может быть, придет — ты ей, бесстрастной передай.