Шрифт:
* * *
Друг мой, ты скажи ей: пусть она, чтобы взор мой был согрет, придет, Пусть к рабу в лихие времена властелин, неся привет, придет, Благовоньем кос напоена, пусть исполнит свой обет — придет. Пусть в мою лачугу, как луна, как сиянья яркий свет, придет, Пусть надежда будет мне дана, и заря за тьмой вослед придет! Лукобров изгиб ее бровей, их прицел безжалостно жесток, А пройдет — красив среди полей стан ее, самшитовый росток, В мире нет красавицы стройней, — кто ж такое еще видеть мог! Не понять мне в немощи моей, как такое чудо создал бог. Ранами душа изъязвлена, — пусть она, леча их вред, придет. Благотворна вешняя пора — радостным весь мир, цветущим стал, Полните весельем вечера — полыхать цвет роз по кущам стал. Под ногами — яркий цвет ковра, и в убранстве луг влекущем стал, Зелень благовоньями остра — мускус их свой запах льющим стал, — Ни с врагом, ни с другом не дружна, пусть она ко мне нет-нет придет! И моей любимой про меня — умер, мол, твой друг — подайте весть, Что погиб влюбленный от огня, умер от разлук, — подайте весть, Что от стрел твоих день ото дня он во власти мук, — подайте весть, Что он, в смертной горести стеня, терпит свой недуг, — подайте весть, Если радость мне не суждена, пусть она хоть в пору бед придет! Помраченной в горе головой, где заря, где ночь, я не пойму, Мертвый я уже или живой — думать мне невмочь, — я не пойму, Как прожить мне век мой горевой, муки превозмочь, я не пойму, Как Меджнуном путь пройти мне свой — где брести мне прочь, я не пойму, — В мое сердце, где лишь тьма одна, светом солнца пусть рассвет придет. Я твердил ей: «Верная моя», а она мне не верна, увы, Ею навсегда отвергнут я, — невдомек мне, в чем вина, увы, С теми, кто губил меня, гноя, дружит всей душой она, увы, У меня ж от горького житья вся спина искривлена, увы, — Глянуть, как судьба моя черна, пусть она — мой сердцевед — придет. От нее, что, словно свет очей, мне красой мила, я отрешен, От нее, что в дол души моей, как покой, пришла, я отрешен, От нее, что мне красой своей — словно сень, светла, я отрешен, От нее, что мучит все сильней, грудь мне жжет дотла, я отрешен, — Только ею чаша глаз полна, — пусть она, мой самоцвет, придет. Кто ее не знает — говорят: «Ты себе другую отыщи, Сердце не вверяй ей, в ней — лишь яд, — добрую, не злую отыщи, Не найдешь — тогда ступай назад и страну иную отыщи, Ту, с которой в сердце — тишь и лад, — ты себе такую отыщи!» «Пусть уж ослепит меня она, только пусть, — я дал ответ, — придет!» Я в тот день, когда ей дал обет, честен был, всю душу в речь вложив, Пусть она изменит мне, но нет — я не изменю, покуда жив. В чуждый дол и за другой вослед не сманит меня ничей зазыв, Судным днем пока не вспыхнет свет, верен слову, буду я правдив, — Пусть казнит меня — моя вина, — хоть повадкой приверед придет. Вот обет мой, и покуда я не паду, согбен, — не отступлю, И пока не даст мне забытья замогильный плен, — не отступлю, И пока из мира бытия не паду я в тлен, — не отступлю, И пока цела глава моя от камней измен, — не отступлю, — Небо глыбой — девять сфер сполна — пусть само на мой хребет придет. Как же я, и сир я одинок, отыщу заветный тот порог, — Разве я тому, кто зол-жесток, тайну сердца рассказать бы смог! Локона ухватишь завиток, а руки не сжать, — какой в том прок! Нет, тому, кто от любви далек, не внушить, где правый путь пролег, Пусть она, хотя и неверна, но ко мне проложит след — придет. Искандеру был подобен я, а теперь я сокрушен, увы, Сердце, словно скопище гнилья, мухи жрут со всех сторон, увы. Тяжко будет честному, друзья, если он зайдет в притон, увы, Как была могуча власть моя, а теперь я полонен, увы, — Пусть же будет ноша не трудна — исцелитель моих бед придет. Гнет любимой, сплетни злых людей, — вся душа от них — сплошной ожог, Если бы из рая чудодей гурией ко мне сойти бы смог, — Встретив его в хижине моей, пал бы я к земле у его ног, Я светильник из своих очей сделал бы и перед ним зажег, — Об Исе я думаю без сна — от него мне жизни свет придет. Но, увы, сей мир тех, кто красив, превратить в неверных норовит, Всех, хоть долей горя оделив, потопить он в сквернах норовит, Всех он умертвить, кто еще жив, в бедствиях безмерных норовит, Он сравнять с землею, придавив, всех нелицемерных норовят, Но, хоть голова и сожжена, а пора желанных лет придет! * * *
О, доколе я, бедняк, буду гибнуть от невзгод? Ты чужда, и в сердце мрак, за бедой беда идет, С горем рок меня сопряг, и печалей тяжек гнет, — Это рока вещий знак иль небес круговорот? Я умру, и чадный стяг вздох мой надо мной взметнет. За тобою по следам, страстью сломлен, я бреду, За тебя я жизнь отдам, — глянь же на мою страду, Страсть к тебе — мой стыд и срам, — где же я покой найду? Горький путь Меджнуна прям — средь пустынь терпеть беду, — За тебя и к смерти шаг — для влюбленного не в счет. Рок, увы, нас не сведет, я душою изможден, В страшной жажде высох рот, день и ночь я истомлен, Вот уже не первый год я от мук утратил сон, — Неужели не дойдет до тебя мой плач и стон? Я молю, чтоб не иссяк добрый дар твоих щедрот. Разве без забот и бед достигают счастья встреч? Не родится жемчуг, нет, если дождь не будет течь. Нужен мотылькам не свет, а огонь палящих свеч. Звучный сказ не будет спет, если вяло льется речь, — Яд разлук — мой злейший враг, а свидания — что мед. Страстью я к тебе объят, за тобой в тоске бреду, За тобой следит мой взгляд — глядя в даль, я вдаль иду. Я смятен, в душе — разлад, бормочу я, как в бреду, Кривизну души крушат лишь мечом любви, — я жду! Все, что живо, — как-никак рок в небытие сведет! * * *
Райским ликом расцвела ты — как весна, ты воссияла. Ах, с тобою — супостаты, мне же от тебя — опала. Стрелы кар твоих крылаты — сердце кровью рдеет ало. Сколько мук мне принесла ты, томноокая, — немало. Рвался я к тебе, но зла ты: встретил я шипы и жала. Нету сил терпеть укоры, по свету бродить пойду я, Обойду все долы-горы, выплачу мою страду я. Весь сгорел я, силы хворы, в бездну горя упаду я, Нет терпению опоры, — как снесу твою вражду я? Бедствий вдоволь мне дала ты — не одно, а доотвала. День и ночь в мечтах и в речи, ты одна — моя отрада, А тебе любезны встречи с чуждыми, ты — их услада. Смерть моя уж недалече, ты живи, мне жить не надо, Кончен век мой человечий, ты моей кончине рада, — Где стоят твои палаты — виселиц сто тысяч встало! Жемчуг ты таишь прекрасный — держишь ты его сокрыто, Ты — не человек, мне ясно, род твой — ангельская свита. Я тобой отторгнут властно, и любовь тобой забыта, И не глянешь ты, бесстрастна, ждешь других, ты — им защита, Меня горем угнела ты, а кого себе избрала? Пожалей же, так негоже, сердцу раны нанесла ты, Словно роза, ты пригожа, я пленен тобой, но зла ты, Если я умру — ну что же, не терпеть тебе расплаты. Жив я, рухну ли на ложе — так ко мне и не пришла ты, — Муки смертью мне чреваты, ты дружна с другими стала. На прогулки ты ходила, брови луками взводила, Камни мечешь ты — уныло, словно пес, бреду я хило, Тьмой меня ты окружила, а другим ты — как светило, Все во мне тебе не мило, льнешь к другим всей страстью пыла, — С чуждыми стократ мила ты, — что ж меня не чтишь нимало? Средь веселых пиршеств страсти рдяный хмель ты льешь потоком, Мне ты шлешь одни напасти, — о, за что презрен я роком? Не у жизни я во власти, а в могильном рве глубоком, — Разруби меня на части, не помилуй ненароком, — От тебя мне — лишь утраты, а врагов ты привечала! Долго вил себе тенета в косах я твоих покорно, А счастливой неохота рассыпать привадой зерна, О других твоя забота, а моя судьба позорна. Мне, Машраб, не любо что-то зло терпеть, да и зазорно, — Что ж меня в изъян ввела ты и дружна была сначала! * * *
Обещала — ждал ее без сна, радость сна былая не пришла, Высмотрел все очи я сполна — озорница злая не пришла. Здесь ее любимцы все — она, красотой пылая, не пришла, Смерть пришла — и в эти времена, смерти мне желая, не пришла. Мне за жажду страсти вот цена: весь сгорел дотла я — не пришла. Жду я справедливости — нейдет та, что Судный день собой затмит, Умер я от горя и невзгод — ей ли ведать боль моих обид! Всем она верна наперечет, лишь меня неверностью томит, И ничто ее не привлечет, хоть стенаю я, крича навзрыд, — Теплым словом всех бодрит она, — ждал к себе тепла я — не пришла. На чужбине, с чуждыми людьми горестно я дни мои влачу, Душу хочешь взять мою — возьми, робко покорюсь я палачу. От лица завесу отними — лунный лик твой видеть я хочу. Виночерпий, боль мою пойми — дай вина, я хвори излечу, — Та, что краше вешних роз красна, краше гурий рая, не пришла. В страшной жажде умер я от бед, — о моя прекрасная, ты где? Плачу я, участьем не согрет, — солнце мое ясное, ты где? Зря ищу я твой бесследный след с мукою всечасною, — ты где? «Тайна, беззаветный мой завет, — призываю страстно я, — ты где?» Страстью вся душа оплетена, — ждал, терпел, сгорая, — не пришла. И не зря рыдал я от тревог: та, что краше всех красна, нейдет, Милости дождаться я не смог — радости моей весна нейдет, Муки двух миров я превозмог, но напрасно все: она нейдет. Сгорбился я станом, стал убог, но она все неверна — нейдет, — Та, которой сладость слов дана, хоть и ждал добра я, не пришла. О друзья, огонь в душе моей от ее несправедливых слов, И во мне игра ее очей веру сокрушила до основ, Истомился в клетке соловей — ворон заклевать его готов, Видно, ложь была любезна ей — не пришла на мой предсмертный зов, — Ту, чья суть волшебных чар полна, ждал я, умирая, — не пришла. Плача, я пришел к ней на порог, а она на помощь не пришла, Не спросила: «Бедный мой дружок, как, мол, твоя доля — тяжела?» А была пора — недолгий срок, когда знал я доброту тепла, А потом — вот горький мне урок — что ни миг, была строга и зла. Камню она твердостью равна: муча, мной играя, не пришла. Вот пришла, красуясь и дразня, чтобы меня, горестного, сжечь, Силы тают день и ото дня — видно, мне дано костьми полечь. Сеть она плетет вокруг меня — норовит в силок кудрей завлечь, Горемыку бедного кляня, точит она гибельный свой меч. Зла она была и неверна: зло меня карая, не пришла. Если я не буду пощажен, мне моя лачуга бед на что? Сущий с Ибрагимовых времен мне весь этот дряхлый свет на что? Рай, что весь красою озарен и теплом ручьев согрет, на что? Семь небес — весь горний небосклон, выси звезд и ход планет — на что? Слова не сказав, ждал допоздна, ждал и до утра я — не пришла. Все себя отчаяньем сожгут, дымный стон мой в День суда узрев, Удивится весь вселенский люд — сколько от меня вреда, узрев, Своды мира черными падут, сколь тяжка моя беда, узрев, Вынесла б она не грозный суд, сколь моя душа худа, узрев. Смерть мне от разлуки суждена: ждал все вечера я — не пришла. Все во мне пылает, — остуди, утешенье моих бед, приди, Все, что хочешь, сделай — не щади, сердце ты мое, мой свет, приди! За тобой все шахи позади ходят робко след во след, — приди. Жарко кровь бурлит в моей груди, — ты ко мне, мой самоцвет, приди, Как зерцало, ты, мой дух до дна в глубь очей вбирая, не пришла. Ты сказал Машрабу, о аскет: «Приходи-ка поскорей в мечеть!» «Сядь в михрабе, — дал ты мне совет, — духом будешь праведен ты впредь!» Но его словам не внял я, нет, и решил смолчать и потерпеть. Что это за диво! Долю бед утвердить в мечети и не меть! — Как аскет, молясь, не знал я сна, молча в даль взирая, — не пришла! * * *
О краса моя, ты — роза или рдеешь от вина? Лик твой молнией сверкает или ты — сама луна? Отвечай же, чет ты больше — жизнью иль красой красна? Не владычица ль души ты — той, что болью сражена? Не в мою ль ты душу, пери, как в сосуд, заключена? Трепетно идешь, красуясь, и глаза твои хмельны, Стрелы мечешь, твои щеки жаром роз озарены, Почему ты так красива — из какой ты стороны? Роза ты, рейхан иль жемчуг, взятый с донной глубины? Яхонт, перл или рубин ты, что красою столь ясна? Светел лик твой благовонный, а уста — как будто мед, Миндалю подобны очи, а фисташке — нежный рот, На сверкающих ланитах россыпь родинок цветет, Перед взором блещут сонмы восхитительных красот, — Соловей ты или роза, или ты — сама весна? Блеск ланит твоих — он розой иль жасмином осиян, Твои родинки — не зерна ль, не из них ли рос рейхан? Сребротела, сладкоуста, нежен твой прекрасный стан, — Человечий иль волшебный образ тебе роком дан, Гурия ли ты, иль райским светом ты озарена? Роза — лик, нарциссы — очи, словно лепестки — уста, Гибну я, едва увижу, сколь краса твоя чиста. Стан твой — древо рая, лик твой — райских яблок красота, С ликом родинки и кудри столь едины неспроста, — Шахом чтит тебя Египет иль Индийская страна? Как рубин, уста багряны, свет чела — как окоем, С лунным ликом так согласны звезды родинок на нем! Чернота их — словно угли, — сердце сожжено огнем, Что ж твой взор так жжет жестоко, словно солнце знойным днем, — Ты мертвящей иль живящей силою одарена? Роза без шипов, едва лишь ты пройдешь среди полян, Всех пленяют лик румяный и самшиту равный стан, Косы — словно гиацинты, над тобой венец багрян, На груди цветут две розы, лепестков их отблеск рдян, — Не трепещущая ль ветка ты, что станом столь стройна? Завитками вьются кудри — красоты твоей зачин, Чинно или беспричинно рать сюда направил Чин? Ты пройдешься — стан трепещет, словно зыбь морских пучин. Жизнь и душу, честь и веру отдал я не без причин, — О бутон мой, надо мною не тебе ли власть дана? Твое слово — словно сахар, рот твой сладостно медвян, Драгоценный и бесценный сахарный тростник — твой стан. Ты послушай, что спою я, весь горя от боли ран, Соловьем пою я, роза, мой предвечный гулистан, — Обожгли Машраба, роза, не твои ли пламена? * * *
Злобный рок! Лишь муки и тревоги слал мне небосклон из-за тебя, Сирый, нищий, обивал пороги я со всех сторон из-за тебя, День и ночь на скорбной я дороге — радостей лишен из-за тебя. Нерушимо все, лишь я, убогий, я лишь сокрушен из-за тебя, Где бы ни был, я молю подмоги — горестный мой стон — из-за тебя. Я от той, что мне дороже ока, — от моей любимой отлучен, От моей опоры волей рока я, судьбой гонимый, отлучен. От моей желанной я жестоко, как душа хранимой, отлучен. Нерушимо все, лишь я, убогий, я лишь сокрушен из-за тебя, Где бы ни был, я молю подмоги — горестный мой стон — из-за тебя. В кущах я — как соловей бездомный, и гнезда родного я лишен, Словно сыч, в печали неуемной бесприютен, крова я лишен. Где приют мне, где мой кров укромный? Друга дорогого я лишен. Нерушимо все, лишь я, убогий, я лишь сокрушен из-за тебя, Где бы ни был, я молю подмоги — горестный мой стон — из-за тебя. Пусть же будет из людей живущих не лишен сердечных сил никто, Да не будет страждущих и ждущих, да не тратит зря свой пыл никто, Да не будет во вселенских кущах людям чужд и опостыл никто! Нерушимо все, лишь я, убогий, я лишь сокрушен из-за тебя, Где бы ни был, я молю подмоги — горестный мой стон — из-за тебя. Неужели же меня, о боже, ты с моим светилом не сведешь? Неужель с моей звездой пригожей быть счастливым — это вздор и ложь? Научи меня, господь, построже, чтобы путь Машраба был пригож. Нерушимо все, лишь я, убогий, я лишь сокрушен из-за тебя, Где бы ни был, я молю подмоги — горестный мой стон — из-за тебя! * * *
У лишенных родни и крова о напастях судьбы спросите, У согбенных от зла лихого о напастях судьбы спросите, Кто сто бед стерпел — у такого о напастях судьбы спросите, У того, чья доля сурова, о напастях судьбы спросите, У меня, чья стезя тернова, о напастях судьбы спросите. Я бреду, одиноко маясь, — тех, кто мне бы помог, лишен я, Без наставника я скитаюсь — и путей и дорог лишен я, Черной долей моей терзаясь, всех друзей, одинок, лишен я, Соловей я, а роз чураюсь — крыльев-перьев, убог, лишен я, — У меня, чья участь бедова, о, напастях судьбы спросите. С той поры, как на свет рожден я, ничего, кроме бед, не знал я, В этом мире всего лишен я, добрых дней с малых лет не знал я, Потонул в топи злых времен я, — радость есть или нет, — не знал я, Злобой горя насмерть сражен я, а добра и примет не знал я, — Бедняка, от невзгод больного, о напастях судьбы спросите. Так и жил я, не зная счастья и не ведая, в чем отрада, За напастью сносил напасть я, и горел я в огне разлада, Не дождется бедняк участья — нет, увы, кому это надо? Ведал муки кровавой власть я, даже пища мне горше яда, — У сгоревших от рока злого о напастях судьбы спросите. Только те, кто, как я, несчастны, о моей злой неволе знают, Только те, что в беде безгласны, о моей горькой доле знают, Только те, что мукам подвластны, о моей страшной боли знают, — Это только добрый, прекрасный, знавший гнет злой недоли, знает. У заблудших и ждущих зова о напастях судьбы спросите. И как будто бы Феникс-птица из сплошного огня выходит, Стон мой жаркий в устах дымится и огнем из меня выходит. Лишь начну я в стенаньях биться — смута Судного дня выходит: Все страдальцы — не счесть их лица — в состраданье стеня, выходят, У горящих огнем пунцово о напастях судьбы спросите. Было время ко мне суровым: что такое покой, не знал я, Не обласканный добрым словом, доброты никакой не знал я, Даже счета ранам багровым, насмерть сломлен тоской, не знал я, И к кому бы припасть мне с зовом в суматохе людской, не знал я, — Тех, чьи раны горят багрово, о напастях судьбы спросите. От печалей совсем продрог я, и в груди моей — ни кровинки, Слабым телом во прах полег я, от костей — лишь одни пылинки, Словно тлен — с головы до ног я, — заметают мой след снежинки, Плоть огнем моих бедствий сжег я, стал слабее малой былинки, — Тех, кому тлеть от мук не ново, о напастях судьбы спросите. О Машраб, вся темна округа — поглотила меня пучина, Трудный путь мой закручен туго — в этом бедствий моих причина, Что ни миг, я в плену испуга, что ни час — сердце жжет кручина, Как ни кличу доброго друга — даже нет о нем и помина, — У незнавших доброго слова о напастях судьбы спросите. МУСАДДАС