— Да. Спать охота. Спасибо, было вкусно, — криво улыбаюсь я, и лгу ей в лицо — я даже ничего не попробовал.

Киваю на прощанье отцу, выхожу в коридор, впихиваю ноги в обувь, накидываю быстро куртку и выметаюсь в подъезд, до того момента, как Светлана придет закрыть за мной и попытается снова что-нибудь ляпнуть идиотское. Я и так в ярости. Стоит мне услышать еще какую-нибудь дичь от нее про домики, телевизоры и шкафы — и я прямо сейчас поеду и трахну ее дочь. В рот. На глазах ее свиноподобного мужика.

Вызываю такси через приложение, спускаюсь вниз, на улицу, стреляю сигарету у каких-то бомжей и закуриваю. Дым поднимается в небо, пока я задумчиво пялюсь на звезды, ожидая такси. Сука, ради такого я отпуск возьму. Пары недель хватит. За пару недель эта сучья семейка покажет свои истинные лица.

Домой я добираюсь через полтора часа по пробкам. Охреневая от насыщенного денька просто падаю лицом в подушку, как был — в одежде и засыпаю.

Утром меня будит будильник, который я забыл отключить вчера. В башку тут же врываются мрачные мысли, которые я перетирал вчера — безрезультатно, и я хмуро иду в душ. Становлюсь под горячие струи воды, зажмуриваюсь. Перед глазами снова губы нимфы. И в ушах звучит ее голосок. Черт, я не могу думать о серьезном с утренней эрекцией.

Я слышу неожиданно звонок в дверь и чертыхаюсь, закрывая кран. Повязываю полотенце на бедра, отметив, что стояк я хер прикрыл, и высовываться из-за двери мне не стоит, и иду в коридор. Кого там черти принесли в такую срань? Сука, холодно. Надо было хотя бы вытереться.

Поворачиваю замок, открываю дверь, и…

Поговорив с мамой, я откладываю мобильник и туплюсь в свое отражение в зеркале шкафа-прихожей. Взлохмаченная, не выспавшаяся, с красными глазами и помятой щекой красавица. Пытаюсь сообразить, почему европейский сынок Павла Георгиевича, привыкший к сервису, сам взялся за разбор мебели, но поняв, что ответ на этот вопрос я все равно не получу, плетусь в ванную. Моюсь под прохладным душем, думая о том, что будет, когда Васька вернется.

Сколько его продержат? День? Три? Неделю? Потом он станет шелковым. Может, месяц-другой даже не будет пить. А после… опять за старое.

Мне уже не помогают призрачные надежды и вера в лучшее, потому что Ваське не помогла ни кодировка, ни батюшка, ни бабка-знахарка, ни страх оказаться за решеткой, ни потеря работы, ни подорванное здоровье. Он увяз в болоте и туда же тянет меня, дуру…

Помывшись, одеваюсь в чистые джинсы, к счастью успевшие высохнуть за ночь, и в футболку. Думаю, в этом будет удобно. Хотя что я могу? Собрать мелочь в коробки и придержать шкафчик, когда Кристиан будет его разбирать? Своими сильными ручищами… Исподлобья косясь на меня и под кожу проникая своим порочным взглядом… С торчащими вверх волосами и испариной на лбу… Опьяняя меня головокружительным запахом чистого мужчины и дорогого парфюма…

Очнувшись, что мысли понесли меня не в ту степь, я собрала волосы в высокий тугой хвост, накормила Тимошку и, обувшись в свои стоптанные слипоны, вышла из квартиры. Пока поворачивала ключ в замочной скважине, чья-то лапища улеглась на мое плечо.

— Даров, Ксюха!

О, этот мерзкий голос я узнала бы из тысячи. Поворачиваюсь… Ну конечно! За спиной лыбится Виталька Сигаев — он же Витас, только что освободившийся спустя три года друг моего мужа. От него несет перегаром, на лысине кровоподтек, верхних передних зубов нет.

— Васян дома?

— Нет его, — бурчу я, продолжая запирать квартиру.

Виталька бросает у моих ног старую спортивную сумку и пинает ее носком ботинка к двери.

— Он сказал, что я могу у вас перекантоваться, пока батя не отойдет. Он же меня с ружьем встретил, — усмехается он, а я не вижу в этом ничего веселого.

— Нет его, сказала же. И не знаю, когда будет. Его ночью участковый забрал.

— Ты опять вызвала волков? — рявкает Виталька, как будто имеет на это какое-то право.

— Не я. Соседи.

Он ногтями скребет свой щетинистый подбородок и преграждает мне путь.

— Да лан, обиделась, что ль? Ксюха, мы ж друганы с Васькой. Мне угол нужен. Не твоя ж хата, мамки его…

— Мама Васина давно умерла. А квартира хоть и досталась ему по наследству, да уже почти не его, — вздыхаю я. — Виталь, я тороплюсь. Пусти.

— Как — не его? Проебал?

— Машину он взял в кредит, пока ты на нарах чалился. Дорогую машину. И разбил ее. Восстановлению не подлежит, он и сам чудом живой остался. С ложечки его кормила два месяца. За неуплату кредита бешеный процент набежал. Теперь Ваське судебные приставы прохода не дают. К стенке припирают. Так что скоро ему придется ее за долги отдать, или сядет.

— Хреново, — отвечает он. — Но вас же еще не выгнали. Ксюх, мне на пару ночей. Че ты, старому другу угол не выделишь?

Друг нашелся! Знаю, что не отстанет. Даю ему ключи и говорю:

— Дома котенок. Не обижай его. Если что-то пропадет, я тебя твоему отцу сдам.

— Понял, начальник, — ржет Виталька, пропускает меня к лифту, а сам уже гремит ключами, вламываясь в квартиру.

Господи, я что, только что впустила к себе бывшего заключенного? И я буду ночевать с ним в соседних комнатах?