Шрифт:
Преследователи усилили автоматный и пулеметный огонь. Красноармейцы отвечали редкими винтовочными выстрелами, несколько раз буркнул «дехтярев». Храпов подозвал адъютанта:
— Скажи Серегину, чтобы ответил хорошенько, на весь диск!
— Патронов-то, товарищ полковой комиссар…
— Ступай, ступай, будут патроны!..
«Дехтярев» яростно выплюнул с десяток коротких очередей.
— Теперь — к своим!
Храпов давно уже не испытывал такой радости, как теперь, хотя всего-навсего шел к людям, пробивающимся, как и он, к Дону.
— Стой! Кто идет?! — потребовал звонкий голос.
— Командиры и бойцы Красной Армии!
Из кустов выглянул красноармеец — немецкий автомат нацелен на Храпова. Лицо у красноармейца безусое, даже в августе веснушчатое, глаза голубые.
— Что же не представляешься? — Храпову хотелось расцеловать этого славного мальчишку. А Шуриков не сразу поверил, что перед ним был тот самый полковой комиссар, которого он видел в подмосковном лагере.
— Красноармеец Шуриков, товарищ полковой комиссар, вы к нам в Раменское приезжали, в лес.
— Приезжал, Шуриков, веди к командиру!
Из-за кустов выходили другие красноармейцы, тоже безусые и с автоматами.
Вскоре Храпов увидел наверху парня с пулеметом. Пулеметчик — это был Седой — взглянул на людей полкового комиссара, но пост не покинул. «Хорошо, очень хорошо!»
Около разбитого грузовика бойцы набивали немецкие пулеметные ленты. Красноармеец постарше потрошил ранцы — на плащ-палатке лежали консервы, колбаса, кирпичики хлеба. Только один человек не участвовал в общей работе. Храпов рассчитывал увидеть среднего или даже старшего командира — перед ним, склонившись над картой, сидел старшина с орденом Красной Звезды на гимнастерке.
— Полковой комиссар Храпов!
— Старшина Вышегор, товарищ полковой комиссар.
— Имя, отчество?
— Степан Федорович.
Субординация здесь летела к черту. Представившись старшине, Храпов поступил как гость и выразил уважение к его людям.
— Видел, все видел! — он искренне радовался встрече с бывшими десантниками, которые и в исключительных условиях не дрогнули, а теперь делали именно то, что надлежало делать: вооружались. — Лейтенант, позаботься, чтобы и наши люди перевооружились. А что дальше, Степан Федорович?
— Мы — вот здесь…
На карте, взятой Вышегором у убитого оберштурмбанфюрера [3] , Храпов увидел множество стрелок, кружков и цифр. Они образовали почти замкнутый круг, внутри которого находились бывшие десантники. Неприкрытым оставался лишь небольшой участок степи на юге — полтора километра между хуторами.
— Сюда, на юг.
— Ну что ж… Принимай и моих, а я комиссарить буду. Договорились?
Взводы быстро, но без спешки приготовились в путь.
3
Оберштурмбанфюрер — эсэсовский чин в гитлеровской армии, соответствовал общеармейскому подполковнику.
Полковой комиссар накоротке знакомился с политруком Добрыниным.
— Идти сможете?
— Да. Самое трудное позади…
История Добрынина наполовину была написана у него на лице. Ну а то сокровенное, что он нес в себе, полковой комиссар узнает в ближайшие часы и дни, потому что вторая, не высказанная вслух часть исповеди — это сам человек. На войне, как и в жизни, не предусмотреть все варианты, а все случайности не подогнать под какие-то параграфы. В одних и тех же обстоятельствах человек может впасть в отчаяние или достичь высочайшего душевного взлета. А порой здесь все так сложно, что нелегко отличить одно от другого. Недавно Храпов сам сводил счеты с жизнью. Его спас случай. А если бы случая не было, а пистолет дал осечку или в последний миг дрогнула рука? Перед каким судом предстал бы тогда полковой комиссар Храпов? Пожалуй, Добрынин прав: самое трудное действительно позади…
— Добро, политрук.
А Добрынин еще не мог осмыслить, что пережил в последние сутки. Ночью батальонная колонна трижды натыкалась на пулеметный огонь. К утру он остался с двумя десятками бойцов — здоровых и раненых. Днем они присоединились к группе незнакомого полковника. Тут были командиры и красноармейцы, но не было организации, не было воинского подразделения, и когда гитлеровцы начали прочесывать овраг, каждый думал только о себе. Он стоял около раненых и не знал, что делать. Что можно было сделать? Потом он словно провалился в какую-то дыру и уже не соображал, что с ним было. Он очутился наверху, и его пистолетные выстрелы звучали жалкой хлопушкой по сравнению с тем, что творилось вокруг. А потом их осталось трое: Бурлак, он и незнакомый боец, и их прижали к обрыву. Бурлак крикнул ему в самое ухо: «Уходи, политрук, — прыгай!». Он прыгнул вместе с бойцом, но тот падал уже убитый, а Бурлак оставался наверху, и там происходило что-то жуткое. Он снова выбрался наверх — Бурлак лежал на земле, голова и шея у него были в крови. От тяжелого удара Добрынин опрокинулся навзничь, и у него больше не было пистолета, чтобы застрелиться. Он уже сам считал себя конченным, а они, бойцы, вырвали его из небытия. Он воспользуется их великодушием, чтобы быть достойным своих недавних учеников…
Колонна вытягивалась вдоль оврага. Позади приглушенно и запоздало шлепнулась мина.
Вышегор опустил бинокль:
— Ну, Прошин, давай…
Красноармейцы, пригнувшись, выбежали в степь. На пути к отдаленной от оврага рощице их фигуры исчезли и снова появились уже недалеко от нее. Вскоре они достигли опушки, потом Вышегор увидел условленный знак.
— Можно, товарищ полковой комиссар.
В рощице они были еще засветло. Здесь сделали передышку.
— Какие-то люди! — сообщил дозорный.