— Быстро назад…

Еще на бегу Вышегор скомандовал:

— К бою!..

Красноармейцы торопливо залегли в цепь. Справа Лагин и Ляликов неловко устанавливали «максим». Он плохо держался на склоне, и они наскоро отрывали площадку для колес.

Грузовики урча стали метрах в двухстах от оврага. Солдаты прыгали на землю, поправляли на груди автоматы, повзводно выходили вперед.

Три колонны вытягивались к оврагу.

— Без команды не стрелять! Лагин, по правой, только по правой! — предупредил Вышегор и побежал на другой фланг, к Седому. — По левой, бей только по левой!..

Потом, тяжело дыша, лег в середине цепи.

Немцы шли свободно. В непринужденности их поз сказывался опыт людей, делающих привычную работу. Автоматы и пулеметы придавали им устрашающий вид. Вышегор опасался, что бойцы не выдержат напряжения — у него самого силы были на пределе.

— Передать по цепи: каждому уничтожить двух фашистов!..

Из-за бугра поля вынырнул легковой автомобиль. Откинулась дверца, выросла офицерская фигура, раздался властный окрик. Солдаты вздрогнули, будто по ним пробежал ток, ускорили шаг. Сто пятьдесят метров, сто двадцать, сто…

— Семен, офицера возьми… — прохрипел Вышегор.

Топот и позвякивание накатывались на овраг.

— Огонь!..

Ряды солдат сплющились. Скученность погубила их в течение нескольких минут.

— Прекратить огонь!

Стало тихо. В тишине стонал раненый и потрескивал охваченный пламенем грузовик.

— Прошин и Лобов — за мной, остальные на месте! — Вышегор выбежал в поле, поднял автомат, оглянулся — взгляд выхватил рыжеватую, без пилотки, голову Алексея Лобова. Рядом с ним бежали еще двое.

Из оврага напряженно следили за товарищами. Все четверо вооружились автоматами и, не задерживаясь, устремились к машинам. Протрещало несколько коротких очередей, потом один грузовик покатился к оврагу, около него заскрипел тормозами. Все увидели: Прошин в кузове поддерживал… политрука Добрынина! Тот неуверенно ступил на землю.

— Расходись! — Вышегор отпустил тормоз, выпрыгнул из кабины. Грузовик, подминая под себя кусты, скатился вниз и, ударившись радиатором в ствол дерева, со скрежетом замер. — Филатов, ты был третьим?

— Я, товарищ старшина…

— Быстро в кузов!

Красноармейцы сбрасывали вниз ящики, вскрывали их, горстями сыпали в карманы и вещевые мешки блестящие автоматные патроны.

В стороне хутора участилась стрельба.

— Шуриков, выдвигайся по оврагу, там наши!

Отделение Шурикова скрылось в кустах.

— Спасибо, Федорович… — лицо у Добрынина было в кровоподтеках, во рту недоставало зубов.

— Подкрепись, политрук, — Цыган вскрыл банку консервов.

Добрынин выпил флягу воды, начал есть, болезненно морщась.

— У хутора какой-то крупный командир. Они хотели окружить, взять живым…

Бывший учитель Добрынин смотрел на знакомых и не знакомых ему парней и, казалось, не верил, что все это происходило наяву. То, что он переживал, нельзя было выразить словами, но все и так понимали: здесь не только спасен человек — он родился вновь.

На лоб поля выскочил мотоцикл — Седой пулеметной очередью остановил его. Из кучи тел поднялся раненый, заковылял прочь. Ему позволили уйти.

В овраге кипела работа.

Полковой комиссар Храпов с группой бойцов и командиров пробивался к Дону.

Двое суток тому назад он переправлял на правый берег стрелковую дивизию, которая, совершив тридцатикилометровый марш от железной дороги, подходила к реке. Фронт за Доном был открыт, и бывшие десантные батальоны спешили преградить путь врагу. К утру переправились два полка и, не задерживаясь, ушли в степь. Храпов последовал за ними и вскоре наткнулся на гитлеровцев. Он повернул назад, но пути к Дону тоже были перекрыты. Каждый шаг теперь стоил потерь.

Немцы обнаружили группу Храпова. Он поспешил укрыть людей в ближайшем овраге. Сорок человек уже теряли надежду на жизнь, но тут произошло неожиданное: из оврага внезапно и дружно по немцам ударили пулеметы. Огонь был уничтожающим! Лишь немногие спаслись бегством. Стрельба прекратилась, как и началась, — сразу, в поле тотчас выскочили несколько красноармейцев. Они добежали до машин, потом один грузовик двинулся к оврагу, на ходу подобрав смельчаков.

Все это заняло считанные минуты. Храпов был восхищен бесстрашием, дерзостью, умом и находчивостью командира, выдержкой и организованностью его бойцов. Как много значило это в августе тысяча девятьсот сорок второго года, когда гитлеровцы приближались к Волге!